Игра в цивилизацию - Егор Станиславович Холмогоров Страница 24

Польше торговля с Европой укрепляла аристократов, становившихся зерновыми плантаторами, за счет ослабления центральной власти, городов, буржуазии и крестьян, в России эта торговля укрепляла как раз центральную власть. Поставив под контроль торговлю с англичанами и голландцами — прежде всего кораблестроительным сырьем, кожей и мехами, — Государь получал обширные средства на совершенствование вооружений, осуществление больших политических и военных проектов, престиж богатеющей царской власти рос.

Сама Россия получила мощный стимул для быстрого территориального расширения за Урал и в Сибирь для захвата новых источников пушнины и для исключения возможности перехвата сибирских богатств кем-нибудь еще. Столкнувшись с европейским капитализмом, Россия не превратилась в его придаток, а напротив, политически консолидировалась с тем, чтобы обеспечить своей военной силой более выигрышную сделочную позицию в рамках мир-системы.

Заявление Валлерстайна, что Россия впоследствии вошла в мир-систему при Петре и Екатерине, также нуждается в ограничении. Валлерстайн полагал, что, войдя в XVIII веке в мир-систему, Россия пожертвовала возможностью теснее примкнуть к «ядру» и занять более выигрышную экономическую позицию, ради усиления своей имперской мощи. Чтобы обеспечить нейтралитет Британии в своих имперских проектах, Россия отказалась от поддержки Франции в эпоху Наполеоновских войн.

«Россия оказалась связана и ограничена попытками консолидировать свои владения и влияние в юго-восточной Европе, на Черном море и на Кавказе, а с другой [стороны], отвоевать более сильную позицию по отношению к Западной Европе. Чтобы достигнуть первой цели, Россия принесла в жертву вторую, и тем самым вошла в капиталистический мир-экономику способом, гарантировавшим и обеспечивавшим пресловутую российскую «отсталость»... Однако Россия по-прежнему обладала менее слабым межгосударственным положением, нежели другие инкорпорированные зоны.» (Валлерстайн 2016: 231).

На самом деле, «жертва местом в ядре мир-системы» со стороны России была мнимой, а степень отсталости России Валлерстайн, как и большинство марксистов, сильно преувеличивал. Россию вполне устраивало положение империи, примкнувшей к европейской мир-экономике через своего рода гео-экономический шлюз, извлекающей экономические выгоды из этого контакта, но старающейся избежать чрезмерных политических издержек.

По этой причине Россия была всегда заинтересована, чтобы гегемоном этой мир-экономики была морская держава, заинтересованная в сохранении преимущественно экономических методов эксплуатации внутри мир-системы, не посягающая на завоевания и прямой политический суверенитет. При таком условии Россия, сохраняя выгоды экономического участия, не несла по-настоящему крупных политических издержек.

Напротив, в случае победы европейского контргегемона — Франции или Германии, рядом с русской мир-империей появилась бы европейская, и либо Россия вынуждена была бы платить политическую цену за участие в мир-системе, либо должна была бы от нее экономически отключиться, лишившись массы выгод — от прибылей до новых технологий и престижных товаров.

Даже в отношениях с таким неудобным гегемоном, как Соединенные Штаты, проводящие полу-имперскую политику с элементами диктата (чего голландцы себе совсем не позволяли, а англичане лишь в незначительной степени), даже проигравшая в Холодной войне Россия все-таки не имеет и сотой доли того убытка, на который была бы обречена, если бы под боком у нее оказалась бы вооруженная до зубов западная мир-империя, которая на первое место ставит не прибыль, а власть.

Большое внимание Валлерстайн всегда уделял проблематике кризиса капитализма. По его мнению, капиталистическая мир-система свалилась в кризис в ходе синхронной понижательной фазы кондратьевского цикла, начавшейся между 1968–1973 годами, и упадком американской гегемонии. Утверждение, звучащее как минимум спорно, поскольку после этого мир пережил уже новую повышательную волну, связанную с IT, и новый расцвет американской гегемонии в 1990–2000-е годы.

Свой пессимистический для капитализма прогноз Валлерстайн строит на тех же основаниях, на которых его когда-то строила Роза Люксембург: капитализм попросту исчерпает возможности экстенсивного роста и сожрет сам себя, его ждет, по сути, тепловая смерть, так как возможности накопления капитала и извлечения мало-мальски значительных прибылей попросту исчезнут.

Произойдет это, на взгляд Валлерстайна, по нескольким причинам. Во-первых, исчерпаются ресурсы по экономии на зарплате путем переноса производства, так как в мире больше не остается по-настоящему бедных стран, жителей которых можно было бы поставить к станку. Во-вторых, у предпринимателей почти исчезли ресурсы для экстернализации своих издержек — раньше можно было плевать на экологию, использовать в интересах своих прибылей общие ресурсы, присваивать выгоды от создаваемой государством на общественный счет инфраструктуры, теперь это все невозможно — практически за все ответственному бизнесу приходится платить. В-третьих, из-за развития институтов социального государства постоянно возрастают налоги, которые тратятся на то, чтобы откупаться от недовольства населения и удовлетворять его потребностям. Наконец, в-четвертых, разрушается квазимонополия гегемона, на первые позиции, наряду с США, выходит Китай, который перераспределяет значительную часть прибылей в свою пользу.

Для того чтобы поддерживать прибыльность в условиях явно ухудшающейся конъюнктуры, современная мир-экономика переходит от капитализма, связанного с производством и торговлей, к капитализму финансовых спекуляций и денежных эмиссий, что соответствует как раз фазам упадка. Валлерстайн полагает, что крах капиталистической мир-системы, которая подошла к своим пределам роста, неизбежен, однако развитие может пойти совершенно разными путями, и отнюдь не все из них ведут к устранению неравенства и к более справедливому, в представлении социолога, миропорядку.

На взгляд Валлерстайна, основой единой геокультуры, связывающей в целое множество локальных культур, входящих в мир-систему, стал центристский либерализм с его идеей, что власть в государстве принадлежит не монарху, как в традиционных обществах, а ограниченной группе граждан — народу (понятие «нация», более тут подходящее, Валлерстайн не очень любит).

Либерализм приветствует развитие общества при помощи направленных изменений. При этом он придерживает, как на поводке, социалистический радикализм, который полагает, что изменения должны быть быстрыми, а понятие народа должно быть максимально расширено, а с другой стороны, как на поводке же, тащит за собой упирающийся консерватизм, который стремится к торможению или вовсе отказу от изменений и к максимальному сужению правящей группы.

Однако в ходе нынешнего кризиса политического самоисчерпания как радикализм, так и консерватизм отвязались от либерального поводка. Каждая из крайних идеологий начала тянуть в свою сторону, не оставляя для «умеренности и аккуратности» рычагов контроля. Причем кто выиграет в этой схватке крайних, совсем не очевидно. Сам Валлерстайн, безусловно, левый, эгалитарист, верящий в равенство полов, классов, наций и рас. Однако он отлично понимал, что против левой утопии восстает все наследие мировой культуры.

Да и сам капитализм возможен только как использование различий. Продать дороже то, за что заплатил дешевле, нанять того, у кого худшая сделочная позиция, привезти ценную вещь из бедной страны в богатую, и из богатой — в бедную. Для своего выживания капитализм вынужден будет сохранять различия, а если надо — их производить. Мир «совершенной конкуренции», когда все продают все то же самое по той