Война и общество - Синиша Малешевич Страница 113

также подчеркивает тот факт, что новые войны в высшей степени децентрализованы, процветают благодаря доступности дешевого легкого вооружения и сильно зависят от внешних ресурсов, таких как финансовая поддержка со стороны диаспор и международная гуманитарная помощь, которые часто помогают создать или укрепить новую глобализованную экономику войны. Тем не менее главным в аргументации Калдор является утверждение, что новые войны ведутся по совершенно иным причинам, нежели предыдущие конфликты. По ее словам, «цели новых войн связаны с политикой идентичности в отличие от геополитических или идеологических целей более ранних войн» (Kaldor, 2001: 6). С этой точки зрения «политика идентичности» отличается от идеологии, поскольку она предъявляет претензии на власть на основе взаимоисключающих групповых ярлыков, а не целостных систем идей. Калдор (Kaldor, 2001: 7) рассматривает такие ярлыки как паразитические и фрагментарные: «В отличие от политики идей, которая открыта для всех и поэтому имеет тенденцию к интеграции, тот тип, к которому относится политика идентичности, эксклюзивен по своей сути и поэтому имеет тенденцию к фрагментации». Как и Бауман, она утверждает, что геополитические мотивы не играют здесь никакой роли, поскольку территория теряет свое прежнее значение. Вместо этого новые войны приводят, как правило, к изгнанию гражданского населения: «цель состоит в том, чтобы контролировать население, избавляясь от каждого, кто имеет иную идентичность» (Kaldor, 2001: 8).

Война между национальным государством и глобализацией

Социологические исследования, проведенные в рамках парадигмы новых войн, обеспечивают более мощное и теоретически последовательное понимание и интерпретацию недавних военных конфликтов. Вместо того чтобы придерживаться узкого и партикуляристского взгляда, абстрагируя недавние войны от более широкого социального и исторического контекста, указанные социологические исследования успешно помещают эти конфликты в рамки структурных изменений, происходящих на макроуровне. Новые войны не возникают в социальном и историческом вакууме, а являются неотъемлемой частью более обширных трансформаций современности, в частности, всемирного распространения процессов глобализации. То, с чем мы сталкиваемся в этом случае, является попыткой смены парадигмы в классическом кунианском смысле: чтобы разобраться в недавних конфликтах, недостаточно учесть их точные фактические вариации. Смена парадигмы предполагает скорее новое понимание социальной реальности. В этом контексте Бауман, Шоу и Калдор более подробно рассматривают следующие ключевые вопросы: каковы социальные причины новых войн? Почему и как изменились основные цели новых войн? Исходя из полученных ответов именно на эти вопросы, можно оценить объяснительную силу и слабости парадигмы новых войн.

Однако несмотря на то, что эти социально-логические теории предлагают яркие и элегантные ответы, их главные аргументы выстроены на шатком фундаменте. Даже если не принимать во внимание ранее представленную критику, касавшуюся применяемых в новых войнах стратегий и тактик, масштабов человеческих жертв, финансирования или методов ведения боевых действий, и оценивать данную парадигму как эвристическую модель на ее собственных условиях, степень ее убедительности все равно остается довольно низкой.

Во-первых, тесная связь недавних войн с мощью экономической глобализации – это форма структуралистского экономического редукционизма, который приписывает рыночным силам слишком много власти. Исторически войны начинались и велись по разным причинам – идеологическим, геополитическим, экономическим или экологическим – и имели своим источником как человеческие действия, так и социальную структуру (Howard, 1976; McNeill, 1982; Keegan, 1994; Joas, 2003). Это в равной степени относится и к современным войнам, которые также зависят от исторических обстоятельств и сочетания различных факторов. Не все группы, организации и отдельные лица, прямо или косвенно вовлеченные в вооруженные конфликты, руководствуются стремлением к максимизации экономических ресурсов (P. Smith, 2005; Gat, 2006). Точно так же структурные преобразования в мировой экономике не в одинаковой степени затрагивают слабые государства, а некоторые и вовсе обходят стороной. Этот экономический аргумент не может объяснить, почему одни государства, такие как Сомали, Босния или Грузия, оказались на грани краха в условиях жестоких гражданских войн, а другие, чья экономика в большей степени пострадала от глобальной торговли, например, многие азиатские, африканские и латиноамериканские государства, избежали чрезмерно жестоких конфликтов.

Кроме того, мнение о том, что расширение либерализованных рынков автоматически приводит к ослаблению регулирования и увеличению хаотичности, является серьезным заблуждением. Как показывает важное исследование Стивена Фогеля (Vogel, 1996), посвященное моделям экономических реформ в таких секторах, как телекоммуникации, финансы, телерадиовещание, транспорт и коммунальные услуги, и проведенное на примере рынков США, Великобритании, Японии, Франции и Германии, расширение рыночных свобод фактически привело к усилению административного регулирования. Несмотря на громкие заявления об обратном, в большинстве случаев либерализация не означает потерю государственной автономии. Напротив, в большинстве государств открытость рынков сочетается с ужесточением регулирования. Как указывает Фогель (Vogel, 1996: 5), «между усилением конкуренции и усилением государственного контроля нет логического противоречия… движение, направленное на ослабление регулирования, только усилило его; движение, вызванное глобальными силами, привело к укреплению национальных различий; а во главе движения, призванного вытеснить государство с рынка, оказалось само государство». Это говорит нам о том, что экономические силы и рынки не работают сами по себе. Вместо этого экономические силы высвобождаются могущественными государствами, и даже в таких тесных экономических и валютных объединениях, как Европейский союз, расчетливые интересы ведущих государств играют решающую роль в процессе принятия решений, касающихся заключения политических и экономических сделок (Hall, 2006). Таким образом, мы живем в изменчивой современности, но при этом во все еще достаточно регулируемой среде. Следовательно, условия, в которых ведутся современные войны, не более хаотичны, чем те, что сопровождали более ранние военные конфликты.

Во-вторых, чтобы установить причинно-следственную связь между современными войнами и растущей экономической либерализацией, необходимо доказать, что модели и динамика мировой торговли кардинально изменились и что эти изменения повлияли на трансформацию в сфере военных действий. Однако оба эти утверждения несостоятельны.

Аргумент о том, что экономическая глобализация представляет собой исторически беспрецедентное явление, оспаривается многими историческими социологами. Например, Херст и Томпсон (Hirst и Thompson, 1999), Манн (Mann, 1997, 2003), Холл (Hall, 2000, 2002) и др. показали, что существующий уровень торгового оборота стран Северной Америки, Японии и Европейского союза составляет 12 % их ВВП и почти соответствует уровню, достигнутому к началу Первой мировой войны. Более 80 % всей произведенной в мире продукции по-прежнему продается в пределах границ национальных государств (Mann, 2001). Большинство так называемых транснациональных корпораций на самом деле являются внутринациональными, поскольку их собственность, активы, продажи и прибыль остаются в пределах национальных государств. При этом они, как правило, полагаются на отечественный человеческий капитал, создаваемый в рамках собственных систем образования, существующую национальную коммуникационную инфраструктуру и в значительной мере на государственный протекционизм, направленный на защиту уязвимых к внешнему влиянию секторов экономики (Carnoy, 1993; Wade, 1996). Технологии также в основном