Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий Страница 98

Характерной чертой многих из этих попыток является удивительная (после К. Маркса) слабость метода исторического анализа. Проявляется эта слабость либо в том, что уже начальному состоянию рассматриваемого предмета приписываются те свойства, которые должны быть генетически выведены, — и тогда все рассуждения, долженствующие изображать генетическое выведение, на деле становятся часто схоластической маскировкой уже проделанного (без всякого выведения) скачка, — либо в том, что просто указывается факт появления чего-то нового (нового элемента, новой связи), а в качестве его условий и причин нагромождаются в кучу, без всякого указания связи и ее характера, самые разнообразные и многочисленные факторы, фактически никак не связанные с генезисом рассматриваемого явления или связанные столь опосредованно, что это равносильно отсутствию связи.

О первом способе подмены задачи мы будем говорить ниже, а примером псевдоанализа второго вида могут служить рассуждения В. В. Бунака об условиях и причинах возникновения синтагматического знания. Он исходит из того, что «начальная речь состояла из отдельных неизменяемых слов», выражавших сложное нерасчлененное содержание производственных ситуаций [Бунак, 1951, с. 272]. Более высокой, развитой формой речи (что всем известно) являются предложения. Надо перейти от одних к другим, вывести вторые из первых, и средством для этого является следующее рассуждение: «Наличие более или менее обширного словаря, схватывающего разнообразные стороны жизни первобытного стада, подготовляет следующий этап, уже гораздо большего принципиального значения. Человек научается не только пользоваться изолированными понятиями, но и формулировать связь между ними. Эта задача, непосильная в условиях жизни малочисленных, тесно связанных коллективов, разрешается в связи с ростом количественного состава коллектива, с переходом от первобытного стада к зачаткам родовой организации, с изменением роли женщины в коллективе, усовершенствованием приемов охоты, освоением техники изготовления сравнительно мелких специализированных орудий, применением метательного орудия — гарпуна, расширением хозяйственного инвентаря и т. д.» [там же, с. 275].

Очевидно, что «декламации» подобного рода не могут заменить научного анализа процессов генезиса синтагмы, хотя, к сожалению, к ним очень часто прибегают, особенно в последнее время, при исторических исследованиях. Одно из двух: либо нужно раскрыть связи между рассматриваемым предметом и факторами, определяющими его генезис, либо просто указать на факт превращения одного явления в другое, отказавшись от бестолкового перечисления всех (реально или предполагаемо) сопутствующих факторов.

Мы ограничимся этими немногими замечаниями относительно задач исследования генезиса атрибутивно-синтагматических знаний, примем как факт их существование и будем заниматься анализом содержания, строения и способов их образования и употребления.

§ 21

Мы уже сказали о том, что с исчезновением реального предмета высказывания из «поля зрения» человека, получающего сообщение или сообщающего, форма номинативного знания теряет свои специфические формы и вообще перестает быть элементом знания. Иначе говоря, если во взаимосвязи X — (A) или X — (ABC…) вследствие исчезновения из «поля зрения» предмета X разорвана связь значения, то знание исчезает. Синтагматическое знание, то есть знание вида (A) — (B), напротив, как об этом свидетельствует вся практика нашего мышления и общения, сохраняет свойства и признаки знания даже в отсутствие реального предмета высказывания. Если мы просто скажем «дом», «металл», «стоит», не указывая при этом ни на один предмет, то слова эти не будут выражать никакого знания, несмотря на то что мы прекрасно осознаем «смысл» этих слов. Для того чтобы эти слова стали языковым выражением или формой знания, мы должны отнести их к каким-нибудь предметам. Если же мы скажем «дом — строение», «медь — металл», «Иванов стоит», то, очевидно, будем иметь полноценное знание и без какого-либо специального непосредственного указания на реальные предметы, о которых идет речь. Вот кардинальный факт, подлежащий объяснению. Если воспользоваться разобранным выше примером Н. Х. Швачкина, то это можно выразить так: высказывание «бок гок» представляет собой знание только в том случае, если высказываемая форма относится к какому-либо данному в этот момент реальному предмету, то есть когда мы имеем структуру X — (бок гок), или X — (AB), а высказывание (бок) — (гок), или (A) — (B), как об этом свидетельствует весь эмпирически данный материал мышления, сохраняет функцию и смысл знания и помимо такого непосредственного отнесения. Необходимо проанализировать и объяснить этот факт.

По своему происхождению каждый из знаков номинативно-комплексной формы (превращающийся затем в синтагматическую форму) является и абстракцией, и меткой, и обобщением; создавая номинативно-комплексную форму знания о каком-либо предмете, мы сопоставляем сначала этот предмет в одном отношении — и на основе этого относим к нему первый знак, затем сопоставляем в другом отношении — и на основе этого присоединяем к первому знаку второй (что этот процесс идет именно так, отчетливо видно из примера Швачкина). Таким образом, в процессе построения синтагматической формы оба входящих в нее знака выступают во всех трех понятийных функциях. Точно так же и в процессе функционирования номинативно-комплексной формы эти знаки несут на себе все три указанные функции, с той лишь разницей, что не по отдельности, а оба вместе, в целом. В этом плане знание X — (AB) ничем не отличается от знания X — (B). Но с превращением номинативно-комплексной формы в синтагматическую все существенным образом меняется — функции знаков формы полностью преобразуются: старые функции частично распределяются, частично исчезают или перерабатываются, в то же время возникают новые функции[179].

Чтобы убедиться в этом, сопоставим функциональные взаимоотношения элементов синтагмы (бок) — (гок), или (A) — (B), и функциональные взаимоотношения номинативного знания X — (гок), или X — (B). В номинативном знании первый элемент есть сам предмет, а второй — форма знания о нем. Но и взаимоотношение элементов синтагмы может быть представлено таким образом, что первый элемент — атрибутивный знак (бок), или (A), будет «играть роль» самого познаваемого предмета, а второй элемент — атрибутивный знак (гок), или (B), — роль формы знания о нем. Иначе говоря, строение синтагматической формы, рассматриваемой отдельно, отвлеченно от ее связи с рассматриваемыми предметами, таково, что один знак является в ней заместителем самого реального предмета, а второй выступает как форма знания, но уже не о непосредственно данном реальном предмете X, а об этом предмете, замещенном знаком (бок), или (A). Но это значит, что отношение между реальным предметом и формой знания о нем, между реальным предметом и речевыми знаками как бы «переносится» внутрь самой формы. Сама связь элементов синтагмы (бок) — (гок), или (A) — (B), рассматриваемая в этом плане, оказывается не чем иным, как замещением связи в номинативном знании X — (гок), или X — (B), «вбирающим» в себя его смысл