’Патафизика: Бесполезный путеводитель - Эндрю Хьюгилл Страница 80

с Убю. Несмотря на обвинения в непристойности, анархизме и надувательстве, обрушившиеся на него в прессе, он оставался невозмутим. Рашильд замечала: «Альфред Жарри вышел из этого всего безо всякого чувства удивления. Этот зелёный новичок, один из истинных молотил Провидения, возвратился в свою каморку, не тревожась об этом деле, словно речь шла об игре в кегли» (Rachilde 1957, 58).

Отчасти это объяснялось тем, что критика в определённой степени была вполне справедливой. В конце концов Убю был как раз моделью полнейшей тупости, которую Жарри приписывал буржуазной театральной публике того времени, и, предъявив им их «двойника», он едва ли мог ожидать иной реакции, кроме шока и отвращения. Но важнее то, что в голове у Жарри имелись более глубокие озарения, где Убю был всего лишь одной из граней. Он знал, что «одни и те же вещи смешат детишек и очень пугают взрослых» («Убю закованный»), а также, как отмечал Кейт Бомонт, то, что есть нечто вечное в ребячестве и детскости (Beaumont 1984, 119).

В первой сцене «Убю короля» мы сталкиваемся со знаменитым “Merdre!” («Срынь!»), ругательством (merde = дерьмо), которое вызвало такую ярость у первых зрителей, а с этим её добавленным r возникает клинамен, придающий дополнительное усиление и изменение значения. Многочисленные варианты перевода этого слова на английский были тщательно задокументированы Алистером Бротчи (Brotchie, The Problem of the Wordr, 1991).

Сюжет «Убю короля» фактически деконструирует Шекспира, в особенности «Макбета», «Гамлета» и «Ричарда III». Однако это проявляется не только в нескольких заимствованиях сюжетных линий и некоторых аллюзиях. Как гласит посвящение «Убю короля» на якобы старофранцузском: “Adonc le Père Ubu hoscha la poire, dont fût depuis nommé par les Anglois Shakespeare, et avez de lui sous ce nom maintes belles tragœdies par escript” [ «И бо затрясоху Папаша Убю башкою, то англичане с той поры его прозвали Шекеспером, и под сим именем до вас дошло премногое число отменнейших трагедий»132]. Ив Симон отмечает:

Шекспир не был ни Марло, ни сэром Филипом Сидни, ни кем‑либо другим, как полагают некоторые умники; сверх того, Шекспир не был и Шекспиром, как неправильно считает большинство людей; на самом деле под маской Шекспира скрывается Убю (Simon 1981, 190–191).

Убю постоянно делает отсылки на шекспировские тропы. Зелёная «свечка ядрёная» перекликается с восклицанием «Истлевай, огарок!» Макбета, а Убю требует подвести ему его «доходного срысака», совсем как Ричард III готов был отдать «полцарства за коня». Но в одном важном аспекте «Убю король» отличается от Шекспира: нет никакого воздаяния Папаше и Мамаше Убю, заканчивающим пьесу в комфортном изгнании. Никаких вам финальных сцен с горами наваленных на сцене тел.

«Убю рогоносец» никогда не ставился при жизни Жарри, его вызревание было сложным, текст много раз перерабатывался. Вероятно, именно поэтому в нём глубже, чем в «Убю короле», проработаны патафизические идеи, притом что главные персонажи и дух первой пьесы сохранены. Убю теперь подтверждает свой статус «профессора Патафизики», изгоняя невезучего Ахраса и свою собственную Совесть, которую он без труда держит в чемодане (а в итоге и спускает в унитаз) в своей всепоглощающей страсти завладевать всем, чем хочет и что сходит ему с рук. В пьесе также разработаны образы Молотил, «спецназа» Убю, изымающих фуйнансы и налагающих тяжкие кары (Ахраса, например, на кол посадили). Их песни, «Гимн Молотил» и последующая «Песенка о головотяпстве», стали гимнами патафизиков.

«Убю закованный» был завершён в 1899 году и опубликован в 1900‑х годах, по словам Жарри, как «двойник» «Убю короля». Такое название – это кивок в сторону «Закованного Прометея» Эсхила, оно поворачивает вспять траекторию «Убю короля» в том смысле, что здесь вместо повышения своего социального статуса Убю опускается от короля до слуги и до раба. Тон произведения весьма отличается от ранних работ, он уже не такой ребяческий и легкомысленный (Убю, например, пытается, но не может произнести слово срынь), но теперь в нём больше сатиры, особенно в адрес столь почитаемых понятий, как свобода, равенство и братство. Так, «Армия свободных людей» систематически не подчиняется любому отданному приказу, их Капрал догадывается об этом, и тогда он заставляет их исполнять то, что желает, приказывая им делать противоположное. Возникает Убю; разгадав эту игру, он путает им все карты, регулярно подчиняясь приказам. В этом суть ироничного конформизма, ставшего визитной карточкой многих последующих патафизиков. Несмотря на обратную траекторию развития и некоторое усложнение характера, Убю остаётся, по сути, тем же. Как и раньше, он выходит неизменным из своих похождений, по‑прежнему его практически ничто не интересует, кроме потакания своим прихотям и «фуйнансов».

«Дни и ночи»

«Дни и ночи: роман дезертира» был выпущен в 1897 году и на первый взгляд, как и «Убю закованный», представляет собой сатиру на армию. «На первый взгляд» – поскольку это на самом деле только самый очевидный аспект столь сложной и богатой работы, рассматривающей множество тем и идей, переплетённых с глубоко личными и интимными повествованиями, чья точная природа всё ещё остаётся неясной для биографов и критиков. Жарри был призван в армию в 1894 году, и книга в деталях описывает многие из эпизодов, приключившихся с ним во время его краткосрочной и нелепой военной службы. Однако, несмотря на подзаголовок, собственно дезертиром он не был. Жарри успешно перехитрил военное начальство, продемонстрировав свою полную непригодность как солдата, он обеспечил себе по возможности беспроблемную жизнь, подмазываясь к офицерам, благожелательно рецензируя их литературные потуги, а также к медикам – чтобы его признали инвалидом и с почётом комиссовали.

Таким образом, упомянутое тут «дезертирство» является скорее выражением крайнего пренебрежения реальностью – темы, исследующейся в эпизодах употребления наркотиков, описанных довольно туманным символистским языком путём специфического препарирования интимных отношений и при помощи литературного приёма чередования глав – те, в которых повествование ведётся днём, оказываются перенесены в ночное время, и наоборот, пока такая подмена не разрушает сама себя. Чернеющие армейские ботинки и белеющие обмотки вместе образуют смазанную линию, где встречаются чёрное и белое, где они пачкают друг друга. Это важная метафора в романе, описывающая отношения между днём и ночью, прошлым и настоящим, реальностью и галлюцинацией. Это противоположности, проходящие сквозь весь роман и достигающие кульминации в главе «Патафизика», в которой мы обнаруживаем, как далеко это понятие отошло от своих убюевских начал.

Прототипом главного героя Сангля (single – одинокий), несомненно, является сам Жарри, продвижение его через всю книгу есть по сути череда дезертирств: от любви, от реальности, от гашиша и так далее. В конце концов он приходит