Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов Страница 76

бы удваивая идеальный мир сущностей. «Смена значений» в отношении к образу есть отвлечение этих значений от субъекта, т.е. отстранение словесного знака от партиципированной уподобленности человека и природы как единого целого. Это есть движение мысли от уподоблений вещей к восприятию их сходств и различий в отчужденном от вещей виде. «Смена значений» в отношении к понятию представляет собою выделение в сознании отдельности «вещи» – исторический «процесс дискредитации опыта» [Феоктистова 1984, с. 71], поскольку построение денотата, вызывавшее ответно и выявление десигната, естественно приводило к отчуждению от референта в пользу понятия о нем. Мужая в мысли, человек отдалялся от мира вещей.

166

Здесь выделяются – в их последовательном развитии – значения широкое, общее и родовое.

Уже

«широкое значение слова может в значительной мере осмысляться как отвлеченное и обозначать целую область различных представлений как единое целое, без дифференциации, свойственной современному языковому сознанию»

[Феоктистова 1984, с. 57].

«Широкая понятийная основа» словесного знака воплощена в имени (например – имя собственное): своеобразная эврисемия такого как бы понятия достаточна для суждений о референте, который скрыт за смыслом отвлеченного имени, но всегда может быть предъявлен в определенном контексте. Последнее важно: именно формульность древнего текста делает возможным использование широкой понятийной основы слова без ущерба для высказывания. Примером широкого значения в древнерусском языке может служить слово вещь – во всех оттенках смысла, в зависимости от контекста каждый раз – своего (историю слова см. в: [Колесов 1985; 1987]). Это уже не синкретизм исходного смысла концепта, как можно было бы подумать, имея в виду значения слов типа вещь, дело, место и под., а нерасчлененная множественность (или собирательность) семантической доминанты, в каждом новом предъявлении слова дающей собственный оттенок смысла. Иначе и не может быть, ведь широкое значение отвлеченного имени адекватно синкретизму конкретного имени, основано на тех же условиях и существует в одной с ним системе словесных знаков (как собственно имен).

Общее значение внутренней своей формой объединяет сразу многие предметы по единственному признаку сходства. Типичные примеры, которые обычно приводят: времянка или чистильщик. Примеры показывают, что речь идет об опредмеченном признаке, а это достаточно высокая степень развития отвлеченности, которой не обладала еще эпоха Средневековья.

Родовое значение нам уже также знакомо: это гипероним в современном представлении о нем. Гипероним – предел развития денотата, как семантическая доминанта общего значения – предел развития десигната. Оба возможны уже на очень высокой ступени развития словесного знака. И общее, и родовое значения только внешне напоминают старое «широкое» значение слова. Они различаются и по форме, и по функции. Но когда мы имеем дело с семантикой средневекового слова – имени или знамени – широкое значение слова должно находиться в светлом поле сознания. Это самое типичное для него значение.

167

Теперь мы подошли к необходимости рассмотреть происходившие в Средние века семантические изменения в слове, а также описать отношение к этим процессам со стороны их современников. Несколько предварительных замечаний.

В Средние века постижение объективного мира шло через отражение этого мира в отвлеченности беспредельного, вечного, неподвижного, как будто человек, вступая на тернистый путь познания и не обладая еще необходимыми для этого возможностями, прямо от непосредственно конкретного устремлен к глубинно сущностному, недостижимому в своей незыблемости, но заманчивому и уже, как казалось, данному в за-дан-ности символического текста. На этом пути необходима была хотя бы временная остановка, которая доступным конкретному мышлению образом истолковала бы беспредельность высших смыслов. Такой остановкой на перепутье и стал зыбкий уровень поверхностной отвлеченности, по форме похожий на конкретность (ибо знамя столь же конкретно, как и вещь, и лицо, и явление), но близкий и к общему смыслу отвлеченного, потому что словесный знак – двуликий Янус – имеет и значение.

Открытие происходило – в образе (концептум вскрывается) , а понятие этот концепт осуществляет – понятие состоится в по-ятии концептума; однако смысл все еще остается в символе – «понятии образном», открытом вовне со стороны предметного значения D и понятом изнутри со стороны самого предмета R. Вещь постигает себя через отчужденные свои признаки, в которых носитель слова – человек – пытается прозреть сущее, или, как формулировал это Г.Г. Шпет,

«в начале познания человек получает „закругленные объемы“, концепты, которые человек размещает в определенном порядке»,

а это уже и есть

«стремление к сущному, формующее содержание предмета»

[Шпет 1917, с. 49].

Не-по-ят-ым постоянно остается множественность референта, тогда как единственность предметного значения, наоборот, всегда предстает понятной, поскольку являет собою целостный образ референта, созданный в нашем сознании.

Системы переносных значений и в современном языке удивительным образом строго располагаются в зависимости от класса референтов:

· политические, социально ориентированные связаны со слухом и звуком (голосовать, высказаться, прослышать, слух),

· научные – со зрением и видом (исследовать, предвидеть, точка зрения),

· художественные – с конкретными ощущениями и переживаниями (ощутить, почувствовать) и под.

Таков показатель связи общего движения мысли – как бы далеко она ни отрывалась от референтов – с реальным миром.

168

Объективным свидетельством того, что в семантическом движении смысла развивалась эта средняя, промежуточная степень познания, своего рода предпонятие, в котором доминировал денотат, а не десигнат, может служить сложная иерархия глаголов, которые в своей совокупности отражают различные этапы этого процесса познания. Схематично представим взаимоотношение между конкретными, отвлеченными и абстрактными уровнями в той цепи однозначных (при общем референте) глаголов, которая составлялась постепенно, но к началу собственно русского (великорусского) периода нашей истории, к концу XIV в., уже вполне явственно представлена (см. и п. 200):

конкретная «вещь» отвлеченный «образ» абстрактный «смысл» 1. глядѣти ‘всмотреться’ видѣти ‘увидеть’ (про)зрѣти, смотрѣти ‘осознать’ 2. пояти ‘схватить’ вѣдати ‘познать’ знати ‘проникнуть’, ‘постичь’ 3. речи ‘выразить’ молвити ‘сообщить’ повѣдати, сказати ‘раскрыть’

Реальный мир вещей и абстрактный мир идей как бы сосуществуют, движутся рядом, проникая друг друга, охватывая один другого различными формами (образа) или концептуального смысла. Все дано заранее, а человек только тщится осознать то богатство, которое досталось ему так неожиданно. На самом же деле ничего мистического или сверхъестественного в этом параллелизме нет. Славянин действительно получил готовые знания и все философские истины, известные к X в. в Европе. И то, что условно представлено здесь как «уровень отвлеченности», есть тот предел развития, который своими силами, своим