Краткая история этики - Аласдер Макинтайр Страница 76

Предположим, однако, что некто отказался от гегелевского Абсолюта, но в остальном остался гегельянцем. К какому выводу относительно морали он бы тогда пришел? В первую очередь, возможно, к выводу младогегельянцев, или левых гегельянцев, о том, что свободное и разумное сообщество, которое станет современной версией полиса, еще не существует; что его предстоит воплотить в жизнь. Но как? Собственное зрелое убеждение Гегеля состояло в том, что вся история человечества есть пример саморазвития Абсолютной Идеи в ее движении через самоотчуждение к окончательному примирению с собой. Это космическое шествие – драма, придающая смысл каждому отдельному историческому эпизоду. Абсолют, который не следует отождествлять ни с какой конечной частью исторического процесса, достигает своей реализации в развитии целого. Зрелый Гегель все более склонен трактовать Абсолют и его исторический прогресс по аналогии с христианским пониманием Бога и его провидения; он все меньше обращает внимание на свои же ранние предостережения об опасности буквального толкования христианства, смешения символа и понятия. Таким образом, он рассматривает всю историю как проявление своего рода логической необходимости, как развитие, в котором одна стадия обязательно сменяет другую. И поскольку связи между стадиями логичны и являются проявлениями движения Идеи, естественно прийти к выводу, что, по мнению Гегеля, рациональный прогресс человечества в истории есть по своей сути прогресс мышления. Одна эпоха сменяет другую благодаря более основательному и рациональному мышлению. Из этого следует, что исторический прогресс зависит от прогресса в мышлении. Молодые гегельянцы придерживались этого взгляда даже после того, как отказались от веры в Абсолют. Они считали своей задачей очистить гегельянство от религиозных и метафизических элементов, делая это лучше, чем сам Гегель; в политической сфере главным для них был успех их теоретических построений. В этом духе они приступили к критике религии и политических институтов. Среди их трудов наиболее заметной стала рационалистическая работа Д. Ф. Штраусса «Жизнь Иисуса» в истории критики Нового Завета. Но самым важным их вкладом в историю оказалось то, что к ним присоединился молодой Карл Маркс.

Исходный пункт Маркса – это тот же, что и у раннего Гегеля. Его собственное желание критиковать наследников Гегеля, как левых, так и правых, позже привело его к акцентированию контрастов между собой и Гегелем, а у последующих марксистов были иные причины для замалчивания гегельянских аспектов Маркса. Однако это привело к фальсификации Маркса, чьим центральным понятием является понятие свободы, причем свободы в гегелевском смысле. Гегель писал об идее свободы, что «сама эта идея как таковая есть действительность людей, не та, которую они, в силу этого, имеют, но та, каковой они суть». Маркс же писал: «Свобода настолько присуща человеку, что даже её противники осуществляют ее, борясь против ее осуществления… Ни один человек не борется против свободы, – борется человек, самое большее, против свободы других».[94]

Подобно Гегелю, Маркс рассматривает свободу как преодоление ограничений и рамок одного общественного порядка через установление другого, менее ограниченного общественного порядка. В отличие от Гегеля, он не считает эти ограничения и рамки в первую очередь ограничениями и рамками данной понятийной схемы. То, что конституирует общественный порядок, что определяет как его возможности, так и его ограничения, есть господствующая форма труда, посредством которой производится его материальное жизнеобеспечение. Формы труда варьируются в зависимости от форм технологии; и как разделение труда, так и вытекающее из него разделение на господ и трудящихся раскалывают человеческое общество, порождая классы и конфликты между ними. Понятийные схемы, через которые люди осмысляют свое собственное общество, играют двоякую роль: они отчасти раскрывают природу этой деятельности и отчасти скрывают ее истинный характер. Таким образом, критика понятий и борьба за преобразование общества неизбежно идут рука об руку, хотя в разные периоды соотношение между этими двумя задачами будет различным.

Это замещение гегелевского саморазвития Абсолютной Идеи экономической и социальной историей классов приводит к трансформации гегелевского взгляда на индивидуализм. Для Гегеля различные индивидуалистические понятийные схемы были одновременно и достижением, и препятствием для дальнейшего достижения, стадиями в развитии человеческого сознания о морали, которые, в свою очередь, обнаруживают свои особые ограничения. То же самое они представляют собой и для Маркса. Но понять их можно, лишь рассматривая их в контексте буржуазного общества.

Сущность буржуазного общества – это технические инновации, подчиненные интересам накопления капитала. Узы феодального общества разрушаются, высвобождается дух предпринимательства, и власть человека над природой безгранично расширяется. Поэтому в социальной жизни буржуазного общества центральное место занимает концепция свободы индивида, освобожденного для экономики свободного рынка. Но свободы, которыми пользуется человек в обществе, именуемом Гегелем гражданским, а Марксом – буржуазным, отчасти иллюзорны, так как социальные и экономические формы этого же общества заточают свободного индивида в систему отношений, которая сводит на нет его гражданскую и правовую свободу и тормозит его развитие. Во всех обществах природа человеческого труда и социальной организации вела к тому, что человек был неспособен понять себя и свой потенциал иначе как в искаженных формах. Людям кажется, что они находятся во власти безличных сил и могуществ, которые в действительности являются их собственными формами социальной жизни, плодами их собственных действий, ложно объективированными и наделенными независимым существованием. И наоборот, они видят себя свободными субъектами в тех сферах, где экономические и социальные структуры фактически диктуют им роли, которые они исполняют. Эти парные и неизбежные иллюзии конституируют отчуждение человека; его утрату понимания собственной природы. В буржуазном обществе отчуждение находит свое выражение в институтах частной собственности, которые, в свою очередь, усугубляют отчуждение. Индивидуалистические моральные философы разделяют как освобождающие, так и сковывающие характеристики буржуазного общества. Они представляют собой как подлинный прогресс в освобождении человека, который оно несет, так и его специфическую форму человеческого отчуждения.

Для Маркса в его ранних систематических трудах ключевой контраст в буржуазном обществе пролегает между тем, что буржуазная философия и политическая экономия говорят о человеческих возможностях, и тем, какой предстает современная человеческая деятельность при эмпирическом исследовании буржуазного общества. Свобода, уничтоженная буржуазной экономикой, и человеческие потребности, которые буржуазная промышленность не в состоянии удовлетворить, выносят приговор этой экономике и промышленности; но это не просто столкновение идеала с реальностью. Цели свободы и человеческих потребностей – это цели, имплицитно заложенные в борьбе рабочего класса в буржуазном обществе. Однако эти цели необходимо конкретизировать через создание нового общественного устройства, в котором классовое деление – а с ним и само буржуазное общество – будет уничтожено. Иными словами, внутри буржуазного общества