Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов Страница 64

специализация языковых форм, связанных с выражением чувственно-образных (художественных) или интеллектуально-логических (научных) знаний. В свою очередь, это способствовало кристаллизации системных отношений в самом языке, обратным образом подвергая проверке состоявшиеся в нем понятийные связи, но только в той мере, в какой язык отражал эти реальные системные связи, сложившиеся в понятиях о мире. Если на первых порах именно язык способствовал развитию мысли, наталкивая ее на разного рода логические операции, теперь уже мысль, вызревшая в формах языка, стала формировать языковые категории, необходимые для интеллектуальной деятельности в новых условиях. Для этого потребовался не заемный (церковнославянский), а свой собственный – литературный язык.

140

Дифференциация co-значений прежде всего распространилась на синкретичные представления о сущностных характеристиках самых общих категорий, воспринятых как символы. Например, при семантической корректировке категории благо возникала корреляция по общему признаку различения: [благо] как нравственная модальность и добро как модальность сознания. Корреляция заключается в однозначно четком противопоставлении всех возможных характеристик категории [благо] на самых разных, постепенно осознаваемых и подвергающихся номинации, уровнях. Истина, польза, красота как внутренние сущности категориального уровня противопоставлены в сознании специально обозначаемым (соответственно) правде, успеху, лепоте, которые, в свою очередь, предстают как реальные явления на уровне чувства. Первые можно уважать и ценить (дорогой предстает на этом уровне как ‘милый’), вторые – любить или ненавидеть (тут и милый предстает как ‘дорогой’ или ‘близкий’).

Дальнейшее дробление признаков осуществляется с помощью наделения приложением – эпитетом типичного признака; это особенно заметно в языке послекиевской поры: к тому времени окончательно сложилась самостоятельная часть речи – имя прилагательное – со всеми различиями в обозначении качества, свойства и отношения.

Например, ипостаси истины выражаются признаками истовый, истый, истинный, а ипостаси правды признаками правый, праведный, правильный. Таково именно новое отношение к качеству, а через него и к содержанию понятия: качество не дано как вечное, неизменное имя (существительное или собственное, т.е. как свойство), поскольку качество теперь является признаком отвлеченным, а потому и осознаваемым как признак переменный, знаменующий переходы от одного качества к другому качеству, от одной степени этого качества к другой степени (этап осознания знака как знамени, а не как имени – подробнее об этом в пп. 113 – 114).

Сравним это с современным пониманием качества. Качество сегодня осознается не как обобщенное свойство, представленное в имени (таково было языческое представление о «понятии»), но и не как текучие признаки качества в их постоянно изменяющихся оттенках (таково средневековое представление о символе-знамени), а отвлеченный и максимально отчужденный от вещи знак качества. По-видимому, можно говорить о полном соответствии между этапами развития словесного знака в его отношении к логическому понятию и различными типами заимствований: имя-образ заимствуется, знамя-символ калькируется, и только знак-понятие может быть адекватно переведен на свой язык.

141

Новое, в данном случае символ, можно познать только на основе уже известного, при непременном участии знакомого образа, и притом подобное познавать подобным, одно через другое. Образ и подобие – это образ и символ, одинаково вмещенные в словесный знак, но, соорганизуясь в целое, они и создают материальную основу для экспликации понятия как новой содержательной формы концепта.

Е.Μ. Верещагин [1971, с. 47, 54, 125] высказал верную мысль о том, что

«пословный принцип перевода применяется при общности культур, а поморфемный (т.е. собственно кальки, а также и прямые заимствования. – В.К.) – при их расхождении».

Кроме того, и

«заимствование словосочетаемости имело место при несовпадении двух культур»,

что также напоминает метод калькирования, только калькируется в этом случае не состав морфем в слове, а состав лексем в словосочетании. При этом типе «заимствований» выбор неизменяемо ключевого слова в словосочетании определяется максимальным приближением его значения к символу (например, слово σταυρος – всегда крьстъ), а все остальные слова формулы обслуживают символ в образном контексте: зависимые слова составляют не перевод, а как бы дополнение в словосочетании, тут учитываются грамматические и смысловые свойства славянских слов в их отношении к ключевому слову; например, камень, зерно, сети, траву можно врѣщи или мѣшати, но руку в уши или в ребра можно только въложити – хотя в греческом оригинале во всех этих сочетаниях стоит один и тот же глагол βαλλω [Верещагин 1971, с. 117]. Контекст позволяет обнаружить основное значение ключевого слова и тем самым отторгнуть его от данной лексемы; наоборот, именно с контекста снимается новое – символическое – созначение в том случае, когда возникает необходимость в создании нового символа. Полное же отчуждение от контекста, автономизация слова в новой перспективе семантических и словообразовательных парадигм являет понятие как содержательную форму концепта. Символ без питательной среды образа становится термином.

По-видимому, указанные особенности семантического взаимодействия слова и контекста в момент сопряжения двух содержательных форм концепта – символа и образа – представляют собою типологически общее соотношение, которое в содержательном плане обязательно должно быть увязано с данной эпохой или культурой. Всякое желание во что бы то ни стало заимствовать термин чужой культуры напрямую отражает уровень, присущий культуре языческой: создаются варваризмы. Именно таково нынешнее состояние дел в отношении новых заимствований. Не проникая в живую семантическую ткань русского слова, они не задержатся в нашем языке.

142

Одновременно и зеркальным образом организуется также скрытое за словом, или, скорее, отраженное в слове «содержание» понятия, но это уже иной процесс. Его тоже можно назвать гиперонимизацией – в узком смысле этого термина. Речь идет о развитии в системе языка слов все более общего (родового по отношению к предшествующим) значения. В явленном виде гиперонимизация вообще есть процесс движения денотата от образа к символу.

Общее представление об этом процессе дает семантическое развитие слов, обозначающих реальные предметы вещного мира. Например, именование деревьев: клен, береза, сосна, дуб и пр. вызывает необходимость в гиперониме дерево (внутренняя форма слова – ‘древесина’); на тех же основаниях появляются родовые именования и для других растительных объектов (куст, трава и пр.). В свою очередь и видовые обозначения становятся родовыми при возможном расширении сети видовых (по отношению к ним), ср. гипероним ива и составляющие этот род гипонимы верба, ракита, краснотал и пр., с дальнейшими подразделениями. Мельчайшие оттенки конкретных сортов растений, лекарственных трав особенно, получают еще более частные обозначения по определенным, известным только в данной местности или данной профессиональной группе признакам. Тем самым организуется густая, иерархически построенная сеть обозначений с постоянным уменьшением числа признаков снизу вверх – вплоть до терминологически однозначного растительность, слова, которое уже легко заменить не имеющим никакого образного содержания научным термином флора.

Средневековый язык озабочен созданием гиперонимов, поскольку такие слова