Что же это такое — метаэтика? - Мэттью Крисман Страница 62

можно взглянуть на литературу, посвященную проблеме Геттиера. Как вы, возможно, знаете, Эдмунд Геттиер (1963) знаменитым образом оспорил традиционный анализ знания как обоснованного истинного убеждения, приведя очевидные примеры, когда у человека есть обоснованное истинное убеждение, которое мы обычно не назвали бы знанием. На каждую уловку или усложнение анализа, предложенные во избежание таких случаев, изобретательные эпистемологи придумывали новые случаи, когда человек соответствовал всем предложенным критериям, но все же не обладал знанием.

В главе 3 мы интерпретировали аргумент Мура как вывод к наилучшему объяснению: (грубо говоря) все попытки проанализировать X не позволяют закрыть то, что должно быть закрытым вопросом; наилучшее объяснение этого состоит в том, что X прост и не поддается анализу. Мур применяет эту идею к понятию добра и рассматривает лишь несколько предложенных вариантов анализа, чтобы подтвердить свой вывод о том, что слово «хороший» просто не может означать то же самое, что и «N» для любого предложенного натуралистического N. Аналогичным образом, литературу после Геттиера можно трактовать как рассмотрение множества предложенных вариантов анализа знания и демонстрацию их несостоятельности. И это, как можно подумать, подтверждает параллельный вывод о том, к чему отсылает слово «знает», а именно — к простому и не поддающемуся анализу отношению.

МЕТАЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЙ АНТИРЕАЛИЗМ

Однако, размышляя об этом, вы наверняка вспомните, что аргумент открытого вопроса Мура послужил источником вдохновения для экспрессивистских взглядов в метаэтике в не меньшей степени, чем для взглядов нонатуралистических. Идея, которую мы обсуждали в главе 5, состоит в том, что открытые вопросы при попытке проанализировать этические понятия в натуралистических терминах остаются потому, что все предложенные натуралистические варианты анализа упускают из виду предписывающий или одобряющий элемент этических высказываний. Схожую идею можно развить и для эпистемической области. Можно согласиться с тем, что между носителями убеждений и пропозициями существуют различные натуралистические отношения, которые важны для определения того, считаются ли их убеждения обоснованными или же знанием. Но при этом всё же можно отрицать, что какое-либо из этих отношений позволяет полностью проанализировать термины «обоснованный» и «знание», на том основании, что эти термины имеют одобряющее или предписывающее употребление, которое невозможно объяснить одними лишь натуралистическими отношениями.

Это уводит нас от метаэпистемологического реализма к экспрессивистской форме метаэпистемологического антиреализма. Вы помните, что метаэтические экспрессивисты полагают, что этические высказывания не являются (исключительно) отображением того, какова реальность, а служат главным образом для выражения некоторого отношения, обладающего скорее директивным, нежели дескриптивным направлением соответствия миру. Метаэпистемологические экспрессивисты думают нечто подобное и об эпистемических суждениях. Этот тезис можно развивать по-разному. Вслед за Дж. Л. Остином (1979, 99) мы могли бы утверждать, что притязания на знание предполагают выражение своего рода гарантии, либо, вслед за Ричардом Рорти (1979, 175), доказывать, что утверждения об обоснованности того или иного убеждения лучше рассматривать как комментарии к его статусу среди равных, а не как описания какого-либо отношения между разумом и миром.

Однако наиболее убедительные формы эпистемического экспрессивизма строятся по аналогии с современными формами этического экспрессивизма. Действительно, одними из первых эпистемический экспрессивизм начали развивать именно этические экспрессивисты, стремившиеся распространить сферу применения своих взглядов на метаэпистемологию. Например, Саймон Блэкберн утверждает, что «основная функция разговоров о „знании“ состоит в том, чтобы показать, что суждение не подлежит пересмотру» (1998, 318). С его точки зрения, оно характеризуется как «не подлежащее пересмотру» в том смысле, что «никакие дальнейшие полезные исследования или размышления не должны поколебать это [суждение]» (1996, 87). Аналогичным образом Аллан Гиббард доказывает, что приписывание знания (например, «Джо знает, что на холме коровы») означает, «очень грубо говоря... что на суждения, подобные его собственному, следует полагаться» (2003, 227). Это означает, что такие суждения считаются тем, что Гиббард назвал бы «нагруженными планами», а не чистыми описаниями реальности. В любом случае ключевая идея метаэпистемологического экспрессивизма состоит в том, что суждения об обоснованности чьего-то убеждения и/или о том, что кто-то что-то знает, не являются чисто дескриптивными, но отчасти выражают установку, подобную желанию.

Как это помогает экспрессивистам? Если мы предположим (как, по-видимому, делают метаэпистемологические реалисты), что знание — это, по сути, некое отношение между разумом и реальностью, но при этом станем отрицать, что этические факты действительно существуют «там, вовне» в реальности, то останется загадкой, каким образом экспрессивистский подход может осмыслить этическое знание. Действительно, ранние экспрессивисты, такие как А. Дж. Айер, отрицали саму возможность этического знания. Однако в главе 5 мы видели, насколько эта позиция противоречит обычному этическому дискурсу, где вполне привычно заявлять, будто нам известно, что нечто является правильным или неправильным, хорошим или плохим и т. д. Утверждение «Сара знает, что должна помочь Либби» — совершенно обычное высказывание, и большинство экспрессивистов не хотят оказаться сторонниками теории ошибок в отношении подобных высказываний. Отчасти именно поэтому такие философы, как Блэкберн и Гиббард, начали разрабатывать «квазиреалистическую» программу, призванную объяснить, как в рамках экспрессивистского подхода мы все-таки можем осмыслить обычные разговоры об этической истине, убеждении и знании. Если разговоры о знании сами по себе являются, хотя бы отчасти, формой предписания или одобрения, а не репрезентации, то открывается путь к более легкому квазиреалистическому объяснению того, что происходит, когда мы заявляем об этическом знании. Короче говоря, эпистемический экспрессивизм подкрепляет этический экспрессивизм.

Это не единственная причина, которую философы приводят в пользу эпистемического экспрессивизма. Если на мгновение оставить метаэтику в стороне, некоторые философы утверждают, что в одних контекстах для истинного утверждения о знании чего-либо требуется множество свидетельств (например, при даче показаний на судебном процессе по делу об убийстве), тогда как в других контекстах большого количества свидетельств не требуется (например, когда за бокалом в пабе рассказываешь о том, как прошел день). Это привело к возникновению различных форм эпистемического контекстуализма. Это позиция, согласно которой условия, необходимые для того, чтобы иметь основания истинно утверждать о знании чего-либо, варьируются в зависимости от контекста.

Это влиятельная концепция в эпистемологии. Однако серьезный вызов для контекстуалистов состоит в том, чтобы объяснить интуитивные представления о несогласии и перемене мнения, когда речь заходит о приписывании знания в разных контекстах. Например, если в пабе я говорю:

(1) Я знаю, что Джеймс был в офисе на Рождество.

Но затем в суде, где роль Джеймса в некоем преступлении поставлена под вопрос, я говорю:

(2) Я не знаю, что Джеймс был в офисе на Рождество.

Тот, кто слышал оба моих высказывания, (1) и (2), мог бы спросить, почему я изменил свое мнение. Однако с точки зрения контекстуализма я должен быть в состоянии убедительно утверждать, что я