’Патафизика: Бесполезный путеводитель - Эндрю Хьюгилл Страница 54

Что до писания – нет ни святого, ни хулительного – на это не хватает времени. Я бездельничаю, скучаю над работой и работаю над скукой. Так будет идти и дальше (или ползти), пока не помрём. Да будет так – не воспринимайте это как стихийное бедствие (sic).

Как обычно, всего… самого

Торма (Conover et al. 1995, 144–146).

Рене Домаль

Рене Домаль (1908–1944) был писателем-спиритуалистом, на мышление которого в конечном счёте глубоко повлиял учитель-мистик Г. И. Гурджиев, страстный приверженец пути саморазвития, называвшегося «Работа», «Четвёртый путь» или же «эзотерическое христианство». Чтобы заниматься Трипитакой, буддистским каноном, Домаль изучил санскрит, кроме того, он перевёл тексты Дайсэцу Судзуки по дзен-буддизму. Однако в 1922 году вместе с тремя одноклассниками по реймсскому лицею он создал патафизический кружок, названный “Phrères simplistes” («Пратья симплисты»), целью которого было достижение детской непосредственности и чувства свободы. В сюрреализм он был вовлечён ещё в начале своей карьеры, но вскоре порвал с ним, организовав свою собственную группу (куда вошли Роже Жильбер-Леконт и Роже Вайан из “Phrères simplistes”) и начав издавать журнал “Le Grand Jeu”.

Находясь под значительным влиянием Жарри, группа взяла себе в качестве талисмана куклу, названную Бубу, и использовала спиралевидную фигуру на обложке своего обозрения (Sigoda 2008, 48–49). «Экспериментальную патафизику» они исследовали множеством самых разных способов, включая и наркотики. Очевидно, Домаль пробовал «вещества», стараясь «овладеть смертью» и, как следствие, умер ещё молодым, подхватив туберкулёз. Его «Трактат о патаграммах» (1932) посвящён патафизике во многих проявлениях реального и воображаемого существования, от фотографии до оборотней, от астрологии до бурения колодца науки. В «Великом запое» (1938), наряду с Рабле, Леоном-Полем Фаргом и другими, появляется и Альфред Жарри.

Самое значительное (и неоконченное) произведение Домаля «Гора Аналог: Роман об альпинистских приключениях, неевклидовых и символически достоверных», который писался на протяжении 1939–1944 годов и впервые был опубликован посмертно в 1952 году, представляет собой странный аллегорический отчёт о восхождении некоего человека на практически невидимую гору, чья «вершина должна быть недоступной, а основание – доступно человеческим существам, таким, какими их создала природа. Она должна быть уникальна и находиться где‑то в географическом смысле. Дверь в невидимое должна быть видимой».

Вот фрагмент того эссе, которое вызвало столь негативную реакцию Торма:

РЕНЕ ДОМАЛЬ. «ПАТАФИЗИКА И ЯВЛЕНИЕ СМЕХА»

(1928 г., исправлено в 1929 г.)

«Патафизика есть наука…»

– Альфред Жарри. Деяния и суждения доктора Фаустролля, патафизика», глава XVI

Ибо знаю и подтверждаю, что патафизика – не просто шутка. И хохот, часто сотрясающий наши патафизические тела, – это жуткий смех перед очевидностью: всякий предмет точно (а кто измерит?!) такой, какой есть, а не иной; я пребываю, не будучи всем; всё слишком гротескно, и любое определённое существование возмутительно.

Сотрясание от такого смеха – это, внутри тела, толчея костей и мышц, разрушенных сильной волной тревоги и панической любви, пронзающей сокровенное лоно последнего атома, и вот! от пощёчины абсолюта куски патафизика подпрыгивают внутри человечка, отчаянно устремляясь по обманчивому и беспутному пространству туда, наконец‑то к хаосу. Индивиду, осознавшему себя в самом малом, на какой‑то миг кажется, что сейчас он рассеется совершенно однородной пылью и, пуще того, будет отныне всего лишь пыльцой, восполняя отсутствие пыли, вне места, вне времени. И вот он, подлунный счастливец, взрывается, но кожа слишком прочна; эластичный мешок сдерживает, собирается в складки только на самых гибких участках лица, топорщится в уголках рта, морщится на веках и, растянутый до предела, внезапно сжимается, словно собираясь подпрыгнуть, а тем временем лёгкие то наполняются воздухом, то сдуваются. Так рождается ритм смеха, который осмысливается и чувствуется в себе самом, а также хорошо наблюдается при виде смеющегося другого. Всякий раз, когда человек готов действительно лопнуть от смеха, его сдерживает собственная кожа, я хочу сказать, форма, узы собственного частного закона, где форма – лишь внешнее выражение; его сдерживает абсурдная формула, иррациональное уравнение его существования, которое он пока ещё не решил. Он всё прыгает к притягивающей его звезде абсолюта и никак не может застыть в мёртвой точке; распаляясь от возобновляющихся толчков, он краснеет, багровеет, пунцовеет, затем раскаляется добела, исторгает кипящие пузыри, вновь и ещё оглушительнее лопается, его смех бурлит как ярость безумных планет, и он что‑то ломает, этот хохочущий господин.

Патафизический смех – это глубокое осознание абсурдной двойственности, которая не может не бросаться в глаза; в этом смысле он является единственным человеческим выражением единства противоположностей (и, что примечательно, выражением на универсальном языке). Точнее, это рывок субъекта, несущегося, опустив голову, на противостоящий объект, и в то же время подчинение этого акта любви немыслимому и трудно воспринимаемому закону, который мешает реализовать себя полностью и мгновенно; тому самому закону становления, согласно которому смех как раз и рождается в своём диалектическом движении:

я – Универсальный, я разрываюсь;

я – Частный, я сжимаюсь;

я становлюсь Универсальным, я смеюсь.

А становление, в свою очередь, проявляется как самая осязаемая форма абсурда, и вновь я обрушиваю на неё свой раскатистый хохот; и безостановочно в диалектическом ритме – такой же ритм у смеха, задыхающегося в грудной клетке, – смеюсь навеки, и нет конца этому скатыванию по лестницам, ибо моя икота, неотвратимая из‑за её же собственных толчков, – это ещё и накаты рыдания: смех патафизика – глубокий и глухонемой или поверхностный и оглушительный – единственное выражение человеческого отчаяния.

При виде моих других, наиболее похожих на меня личин – человеческих – моё отчаяние скручивается в последнем спазме, ногти вонзаются в ладонь, кулак сжимается, чтобы раздавить призрак яйца, в котором, возможно, – если бы я сумел в это поверить, – зреет надежда научить. Нет, я лишь хотел рассказать, чем это было для тех, кто познал, кто уже смеялся подобным смехом, дабы все понимали, о чём я говорю.

Освоившись в безумной солнечности, в невероятно реальном сиянии предельной ясности, вы можете слышать громкий патафизический голос Фаустролля и уже не вправе считать, что Жарри – всего лишь забавный шутник, что его раблезианское остроумие и галльская фривольность… «Хо-ху, хо-ху», – отвечает далёкое эхо восклицаниям Лживого водяного епископа, и это единственный сокрушительный ответ, которого заслуживают подобные инсинуации.

Метафизик проник в поры мира и вник в эволюцию явлений под прикрытием плотоядной диалектики, которая выступает движущей силой любых революций. Однако патафизика есть «наука о том, что дополняет метафизику, как в рамках