Краткая история этики - Аласдер Макинтайр Страница 44

что для нас лучше, а лучшее для нас – это повиноваться ему. Мы не повинуемся ему и потому становимся отчужденными от него. Поэтому нам нужно научиться, как примириться с Богом, чтобы мы могли вновь жить с ним в семейных отношениях. Разумеется, эти темы могут получить самое разное доктринальное развитие. Но любое такое развитие неизбежно воплощает в себе проблему примирения двух совершенно разных моделей для понимания моральных понятий и предписаний.

Первая из этих моделей понимает моральные предписания как заповеди, а нравственное благо – как повиновение. Почему я должен это делать? «Потому что так говорит Бог». Это сразу же ставит вопрос: «Но почему я должен делать то, что повелевает Бог?», и на это есть три возможных ответа. Первый указывает на святость Бога, второй – на его благость, третий – на его могущество. Я могу ответить: «Просто потому, что он – Бог», и отказаться как-либо развивать эту мысль. Из-за этого отказа я остаюсь в замкнутом кругу религиозных понятий. Предпосылкой для использования таких понятий служит то, что поклонение – это разумная деятельность («разумное служение наше», как сказано в Новом Завете), а Бог по определению является достойным объектом поклонения. Поскольку поклонение включает в себя полное смирение перед своим объектом и полное повиновение ему, то, называя что-то или кого-то «Богом», я тем самым обязуюсь повиноваться его заповедям. Однако из этого не следует, как можно было бы подумать, что, приняв практики поклонения, я безвозвратно обрекаю себя на неисправимый религиозный догматизм. Ведь о любом предлагаемом объекте поклонения я могу спросить: «Достойный ли это объект?» Среди критериев достойности окажутся могущество и знание, которые можно с полным основанием приписать этому объекту. И поскольку для любого конечного, определимого объекта можно будет представить себе объект более могущественный и всеведущий, отсюда всегда будет следовать, что любой конечный объект менее достоин поклонения, чем некий другой, существование которого можно вообразить. Это восхождение по шкале продолжается до бесконечности – до того момента, когда верующие осознают, что только бесконечный объект, не отождествимый с каким-либо конкретным существом, застрахован от низвержения с престола Бога и от превращения в простого идола. Но, разумеется, теряя конкретность, становясь в религиозном смысле бесконечным, Бог становится также и проблематичным. Ибо существование и конкретность кажутся неразрывно связанными. Скачок от теизма к монотеизму предвещает скачок от теизма к атеизму; но, к счастью для религии, обычно с разницей в несколько тысяч лет.

До сих пор я намеренно не упоминал, что среди критериев достойности, по которым судят об объекте поклонения, обычно присутствуют и моральные критерии. Ибо в этой точке первый тип ответа на вопрос «Почему я должен делать то, что повелевает Бог?» переходит во второй: «Потому что Он благ». Поскольку этот ответ должен служить основанием для повиновения Богу, отсюда следует, что «благо» должно быть определено в иных терминах, нежели повиновение Богу, – иначе мы рискуем впасть в бессодержательную тавтологию. Следовательно, у меня должен быть доступ к критериям блага, которые не зависят от моего познания божественного. Но если я обладаю такими критериями, я, несомненно, в состоянии судить о добре и зле самостоятельно, не сверяясь с божественными заповедями. На это верующий справедливо возразит, что если Бог не только благ, но и всеведущ, его знание причин и следствий сделает его лучшим моральным наставником в сравнении с кем-либо еще. Здесь важно, что, хотя он и дает нам причину делать то, что повелевает Бог, если мы действуем только по этой причине, мы скорее принимаем совет Бога, нежели повинуемся ему. Но в реальных религиях это обычно невозможно по другим, чисто религиозным причинам. Ибо, во-первых, Бог не просто лучше нас знает, каковы будут последствия тех или иных действий; именно он и делает эти последствия такими, какие они есть. И в тех случаях, когда (а это бывает часто) Бог ставит благоприятный исход в зависимость от нашего повиновения, он дает нам причину для повиновения совершенно иного рода. Если благость Бога делает разумным исполнение его повелений, то его могущество делает разумным исполнение их именно в духе повиновения. Но в этой точке мы уже перешли к третьему типу ответа на вопрос «Почему я должен делать то, что повелевает Бог?» – а именно: «Из-за его могущества».

Могущество Бога – это и полезное, и опасное понятие в сфере морали. Опасность отчасти заключается в следующем: если я могу попасть в ад за неисполнение Божьих повелений, у меня тем самым появляется порочный – чисто эгоистический – мотив для стремления к добру. Когда личный интерес ставится в самый центр, другие мотивы неизбежно утрачивают свою важность, и религиозная мораль становится саморазрушительной – по крайней мере, в той мере, в какой она изначально призвана была осуждать чистый эгоизм. Но в то же время могущество Бога – это полезное, а в определенные периоды истории и морально незаменимое понятие. Я уже говорил, что связь между добродетелью и счастьем можно обосновать с большей или меньшей убедительностью в зависимости от правил и целей конкретного общества. Когда же общественная жизнь устроена так, что добродетель и счастье на деле не имеют, по-видимому, никакой связи, тогда меняются и сами смысловые отношения, поскольку становится невозможным обосновывать устоявшиеся правила добродетели, ссылаясь на то, что их соблюдение принесет счастье или удовлетворение. В такой ситуации для устоявшихся правил добродетели либо находят какое-то оправдание (например, что им следует следовать «ради них самих»), либо от этих правил отказываются. Опасность заключается в том, что представление об этой связи может быть полностью утрачено, что добродетель покажется независимой от счастья и даже противоположной ему, а желания станут прежде всего материалом для подавления. Польза понятия о могуществе Бога в том, что оно может помочь сохранить веру в эту связь и базовое ее понимание в таких социальных условиях, когда любые отношения между добродетелью и счастьем кажутся случайными. В обществе, где болезнь, голод, нужда и ранняя смерть являются неотъемлемыми составляющими человеческой жизни (как это и было для подавляющего большинства людей на протяжении истории), вера в могущество Бога, способного заставить счастье и добродетель совпасть, хотя бы в мире ином, оставляет открытым вопрос о смысле моральных правил. Даже у этой полезности понятия есть, разумеется, своя сопутствующая опасность: вера в могущество Бога может породить убеждение, что связь между добродетелью и счастьем устанавливается лишь на небесах, а не на земле. В лучшем случае это – крайнее средство для спасения морали в обездоленных и неустроенных обществах. Но не стоит забывать, что