’Патафизика: Бесполезный путеводитель - Эндрю Хьюгилл Страница 42

Эта очень французская проблема, сохраняющаяся до некоторой степени и сегодня, проистекает из того факта, что формальный «словарный» французский отличается от разговорного французского, в особенности от того, который вы можете услышать на улицах и в барах Парижа. Такая формализованность позволяет играть со словами и каламбурами, столь характерными для большей части патафизического юмора. Именно сам язык разделил общество на класс академических знатоков и низшие уличные слои. Парижский арго, таким образом, был настолько же исходным материалом для бормотаний за цинковыми стойками баров, насколько и для языка философов. Эти слова под влиянием алкоголя заменили в разговоре свои шипящие звуки на ленивые z, и сократили целые фразы до неологизмов, что Кено отобразил в своём романе. Следовательно «Зази» – это книга о том, что происходит, когда такой язык андеграунда выдавливается на поверхность. Метрополитен – это метафора, отголосок «Приключений Алисы под землёй», страна чудес и возможностей, в которых отказано героине. А если вспомнить и озорное использование математики Льюисом Кэрроллом, то параллель с Кено оказывается полной. «Зази» начинается со слова “Doukipudonktan”[15], фонетической транскрипции фразы “D’où qu’il pue donc tant?”, что прекрасно иллюстрирует это.

За лёгким, раскованным стилем «Зази» и прочих его книг скрывается кропотливое мастерство сочинительства Кено. Он заявлял: «Я всегда полагал, что литературное произведение должно иметь структуру и форму, и в первом написанном мной романе я приложил огромные усилия, чтобы его структура была чрезвычайно строгой, более того, чтобы она была сложносоставной… Поскольку в тот период я был, скажем так, довольно арифмоманьячным, я построил эту структуру на комбинациях чисел, некоторые были более или менее произвольными, а другие взяты по моим личным предпочтениям» (Wright 2001).

Барбара Райт комментирует это: «Данная структура […] была как бы строительными лесами, которые убираются, когда постройка закончена. Он добавлял, что надеялся на то, что это не будет заметно. Разумеется, заметно ничего и не было: никто ничего даже не подозревал, пока Кено сам не написал об этом много позднее» (ibid.).

В 1961 году Кено создал первый значительный текст Улипо «Сто тысяч миллиардов стихотворений». В предисловии он писал: «Этот небольшой труд позволит каждому сочинить по своему усмотрению сто тысяч миллионов сонетов, следующих всем строгим правилам. Это словно своего рода машина для написания стихов, но ограниченная в количестве: однако это количество, пусть и не бесконечное, способно обеспечить материалом для чтения на почти что двести миллионов лет (если читать 24 часа в сутки)» (Queneau 1961, 1).

Каждая строка каждого из десяти сонетов напечатана на отдельной полоске бумаги, для того чтобы её можно было заменить любой другой строчкой, что в теории даёт 1014 возможных комбинаций. Таким образом, это одновременно произведение и литературы, и потенциальной литературы. Такая система словно предвещает гипертекст, как и многие другие ранние произведения Улипо, в своём использовании замены «ссылок» на новые «страницы».

Имеется несколько английских переводов, включая лимитированное издание Джона Кромби 1983 года, повторяющее оригинальный формат, а также гипертекстовая версия Беверли Чарльза Роу64. Вариант Стенли Чапмана долгие годы ждал своей публикации, впервые он был напечатан в журнале “Prospice”, а затем воспроизведён в «Компендиуме Улипо» издательства “Atlas Press” (Mathews and Brotchie 1998, 14–33). Чапман комментировал:

Группа Улипо, которой удалось добиться того, что их стали воспринимать так же серьёзно, как их святого покровителя Марселя Дюшана (никто из них не сделал столько ради – или против – искусства и литературы, как, скажем, кроссворд в журнале “Listener” или конкурс газеты “Statesman”), утверждает, что эти стихи – её краеугольный камень, хотя они должно быть и задумывались просто как приемлемый дружественный союз между Наукой (математика) и Искусством (литература). Это небольшие произведения – в первоначальной форме, в какой они и даны здесь – суммируют главные темы, занимавшие автора в его основных литературных достижениях, а единственной до сих пор работой, вдохновлённой ими, стала моя собственная «11000 глаголов, 100 запятых», сочинённая на столетний юбилей Аполлинера. […]

Чтобы наилучшим образом оценить эти стихи, тщательно скопируйте каждый из них на отдельную страницу тетради, аккуратно разрежьте на равные полоски, так, чтобы на каждой находилась одна строка стихотворения. Тогда, приподнимая отдельные полоски, можно прочесть строчки из других сонетов. Таким образом, вам остаётся, отбросив все прочие амбиции, приняться за составление своих собственных сотен и тысяч миллиардов поэм, в точности как детям, привыкшим творить в своих книжках фантастических монстров и мутантов из наборов бумажных голов, тел и конечностей, или как Андре Бретону и его временным приятелям, которые имели обыкновение играть в изысканно скучную игру «Изысканный труп» (Chapman 1978, 57–66).

6. (1948–1959) Le Collège de ’Pataphysique

В 1915 году Адрианна Моннье открыла свой знаменитый книжный магазин “La Maison des Amis des Livres” на улице Одеон в Латинском квартале Парижа. Когда 1919 году Сильвия Бич решила открыть свой собственный книжный магазин “Shakespeare and Company”, Моннье помогла ей советами и оказала поддержку, и эти два заведения быстро стали важнейшими местами встреч литературного авангарда, привлекая французских, британских и американских авторов65. В отличие от “Shakespeare and Company” “La Maison des Amis des Livres” оставался открытым в период нацистской оккупации и проработал ещё десять лет после окончания Второй мировой войны. Впервые идею Коллежа ’патафизики обсудили именно там 11 мая 1948 года Октав Вотка и Морис Сайе, в присутствии Мелани Ле Плюме и Жана Юга Сенмона.

Коллеж ’патафизики формально был основан зимой 1948 года, и сразу же после образования принялся выстраивать свои организационные структуры. Вымышленным главой Коллежа, его «бессменным Куратором» является доктор Фаустролль собственной персоной, ему в этом помогает “Starosta” Горбозад – павиан, сопровождающий его в путешествиях из Парижа в Париж по морю и произносящий лишь «А-га». Первым и наивысшим постом в иерархии, занимаемым, по всей видимости, живым существом, является пост Вице-Куратора, который на момент основания Коллежа занял Его Великолепие Ирене-Луи Сандомир (1864–1957)66. Сандомир всю свою жизнь был католиком, он прошёл обучение в Ангеликуме, или Папском университете Святого Фомы Аквинского в Риме, после чего вернулся в Париж, где и заинтересовался Жарри в 1906 году. Его работы, да и то, как был организован сам Коллеж в период его Магистерства, демонстрируют влияние как католицизма, так и патафизического юмора. Жиль Фирмен подмечает:

[…] В отличие от других сановников Коллежа, чьи агрессивные тенденции иногда приводили к антиклерикализму, […] доктор Сандомир никогда не опускался до «горьких слов». Он с удовлетворением