Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий Страница 40

2. Когда синтез осуществлен и изображение объекта получено, то, отвечая на вопрос «каков же объект?», мы можем сослаться на это изображение и сказать (правда, в чистом полагании), что объект именно таков, каким он изображен в сконструированной нами схеме или, более общо, в системе полученных нами знаний.

Но очень часто такого полагания просто недостаточно, ибо трудно или вообще невозможно представить себе, что в самом объекте могут существовать и иметь какой-либо смысл многие зависимости, отношения и связи, присутствующие в изображении. Это и понятно, так как они получились, как уже говорилось, по чисто формальной необходимости построить из сравнительно простых элементов и единиц довольно сложное структурное целое. Связи по своему смыслу были прежде всего формальными и поэтому в известном смысле «фиктивными»[105].

Но вопрос об объективных эквивалентах (или референтах) этих связей все же остается, поскольку изображения получены и должны так или иначе соотноситься с реальностью. По сути дела, это вопрос о «действительном смысле» построенных нами изображений, т. е. об их претензиях на предметность, объективность и истинность.

Поэтому, отвечая на этот вопрос, мы уже не можем ограничиться одним полаганием существования в объекте тех зависимостей, отношений и связей, которые представлены в самом изображении и в соответствующих ему утверждениях, что эти изображения есть особые проекции действительной структуры объекта. Мы должны построить эту «действительную структуру объекта» и тем самым показать и доказать, что зависимостям, отношениям и связям, представленным в схеме, действительно соответствуют особые зависимости, отношения или связи в самом объекте, такие, что они правильно изображаются (конечно, в том или ином «повороте» объекта) теми отношениями, зависимостями и связями, которые мы получили при построении нашего изображения.

3. Но чтобы построить подобную структуру, изображающую уже сам объект, в отличие от того знания о нем, которое мы раньше имели, нужны особые средства, чаще всего — весьма многочисленные и разнообразные.

Не отличаясь иногда по своему материальному оформлению от первых средств и изображений, новые средства и изображения, благодаря условиям той познавательной ситуации, в какой они получились или были введены, выступают в функции методических средств и изображений, дающих представление об объекте как таковом[106]. Таким образом, появляется типичная ситуация двойного знания, в которой объект представлен по меньшей мере дважды, были использованы две группы средств, и как сами изображения, так и средства, на основе которых они строились, выступают в особом функциональном разграничении и противопоставлении друг другу: одни — как форма репрезентации самого объекта, как сам объект, другие — как форма репрезентации знаний об объекте, как знания[107].

4. Весь этот процесс приводит к значительному и принципиальному усложнению «машины знания», которой мы пользуемся, а вместе с тем к усложнению и той познавательной ситуации, с которой имеем дело. Получив подобное усложнение структуры, мы можем, в частности, начинать критику какого-либо из построенных нами изображений как не соответствующего или мало соответствующего тому объекту, который изучался. У нас появляется возможность оценивать одни зависимости, отношения и связи как сугубо формальные и фиктивные, возникшие только в силу формальной необходимости связать в единство, в одно целое исходные элементарные схемы, а другие — как правильные и истинные, изображающие реально существующие зависимости, отношения и связи. В последнем случае этим связям, отношениям и зависимостям придается особый онтологический смысл и статус, в то время как в первом случае — лишь формальный и оперативный.

5. Кроме того, получив представление об объекте как таковом, его строении, мы можем поставить теперь новые вопросы: было ли правильным использование тех средств, в которых мы раньше, до начала работы по схемам многих знаний, изображали и описывали объект? соответствовало ли это изображение «подлинному» устройству объекта (т. е. устройству, представленному во втором, онтологическом изображении)? Если ответ будет положительным, то это позволит нам принять прежние изображения и даст им то, что принято называть «онтологическим обоснованием». Если ответ, наоборот, будет отрицательным, то это будет означать «критику» самих использованных нами ранее средств, и в соответствии с ней нужно будет обратиться к поиску новых средств. При этом нам придется поставить вопрос о том, какие же из известных нам формальных средств более всего соответствуют характеру и устройству изучаемого объекта, проанализировать все средства с точки зрения соответствия, или адекватности их определенному онтологическому содержанию, а затем, возможно, перейти к конструированию новых средств, наиболее правильно и точно изображающих известный нам объект.

Очень важную и существенную роль при этом будет играть отмеченный выше критический анализ, проводимый при сопоставлении созданного нами онтологического изображения объекта с ранее использованными средствами, их возможностями. Выяснив, почему использованные нами раньше средства не могут дать правильного изображения изучаемого объекта, мы получаем известные указания в отношении того, какими примерно должны быть новые средства изображения, а вместе с тем и новые вспомогательные средства для их конструирования.

6. Не исключено и прямо противоположное направление анализа, когда первые построенные нами изображения объекта, те, с которых мы начинали работу по схемам многих знаний, выступят как формы репрезентации самого объекта, т. е. как его онтологические картины, а вторично построенные изображения — как формы репрезентации знаний. В этом случае по той же самой схеме ведется «критика» второй группы изображений и средств на основе первой.

7. Особую форму исследование приобретает в том случае, когда первая группа построенных нами изображений будет рассматриваться не как форма репрезентации самого объекта, не как его онтологическая картина, а как форма репрезентации совершенно правильного и истинного знания об объекте, и тогда «критика» второй группы изображений и средств будет проводиться на том основании, что они не могут дать удовлетворительное изображение самого объекта, такое, которое бы объясняло и обосновывало эти знания.

В результате такой критики второго изображения и отрицания за ним «объективности» мы, как правило, не отбрасываем само это изображение, а лишь переосмысливаем его статус в системе нашего мышления и в познавательной ситуации: отвергая за ним право быть «онтологической картиной», т. е. изображением объекта как такового, мы тем не менее оставляем его и включаем в ситуацию на правах еще одного частичного знания об объекте. При этом установка на мышление по схемам двух знаний тотчас же претерпевает весьма существенное изменение: теперь онтологическое изображение объекта должно будет строиться (если сохранится такая задача) в связи с двумя разными знаниями об объекте, должно будет объяснять, обосновывать, а вместе