’Патафизика: Бесполезный путеводитель - Эндрю Хьюгилл Страница 36

Отношения Дюбюффе с Коллежем закончились довольно болезненным разрывом; во всяком случае, ни он, ни Коллеж более не желали поддерживать какую‑либо связь.

Философия и псевдофилософия

Тем временем представители более широкой французской интеллектуальной культуры были заняты интегрированием патафизики в свой собственный теоретический нарратив. Двумя преобладающими направлениями этой интеграции были лингвистика и психоанализ. Патафизический интерес к играм со словами обеспечил базис для большинства теоретических построений. С одной стороны, он демонстрировал определённое удовольствие от открытий смыслов за пределами поверхностного понимания текстов. С другой – указывал на бред или нелогичность, которая возникает вследствие деконструкции смыслов. Ничто из этого, конечно же, не было прерогативой патафизики, но её влияние на эволюцию французской культуры, в частности, стало важной вехой в развитии послевоенной философии. И Жак Деррида, и Жак Лакан были связаны с патафизикой55, в особенности что касается их идей о природе реального. Размышляя о «театре жестокости» Арто, Деррида замечал: «Театр жестокости не является репрезентацией. Он – сама жизнь в той степени, в какой нерепрезентативна и сама жизнь» (Derrida 1997 [1978], 42).

Для Лакана Реальное было одной из трёх основ, причём оно, в отличие от Символического и Воображаемого, является буквально невозможным, так как находится вне пределов языка и означения. Лакановское Реальное не совпадает полностью с «реальностью», но, скорее, является состоянием природы, из которого язык исключает нас ещё в детстве. Несмотря на свою невозможность, его присутствие ощущается во всей нашей последующей жизни, обычно болезненно, поскольку наша неспособность достичь его обрекает нас на столкновение с реалиями нашего собственного существования.

Связь между этими идеями находит своё предельное выражение в конфликте Жарри со своим собственным материальным существованием, в чудовищной фигуре Убю и возгласах «А-га» Горбозада в «Фаустролле». Она – в повторяющихся фаллических отсылках к «свечкам ядрёным», «физиколу» и возгласам «трах-тебе-в‑брюх», как форме удовольствия – или, пользуясь лакановским термином, jouissance[14] – которое преступает общепринятые ограничения и, в конечном счёте, ведёт к страданию. Это «срынь», сама ткань жизни, мы упиваемся ею и из‑за неё же испытываем омерзение. Потому‑то, расширяясь, всё выходит за рамки науки физики и за пределы метафизики.

Жиль Делёз

Ранние работы Жиля Делёза (1925–1995) затрагивали вопросы метафизики, и, в частности, тяготели к трансцендентному эмпиризму, появившемуся не без влияния Канта и Бергсона. В своём эссе 1964 года «Как патафизика Жарри проложила дорогу к феноменологии» он досконально разбирает, в какой степени патафизика обогатила его мышление:

Ведущие современные авторы часто высказывают удивительную для нас мысль, которая выглядит одновременно и ремаркой, и пророчеством: метафизику можно и нужно превзойти. Поскольку судьба философии – восприниматься как метафизика, философия оставляет место и должна оставлять место для других форм мысли, других форм мышления.

Эта современная идея эксплуатируется в различных контекстах, драматизирующих её:

1.) Бог мёртв (было бы любопытно составить антологию всех версий мёртвого Бога, всех драматизаций этой смерти). Например, велосипедная гонка у Жарри. Если взять одного только Ницше, у нас уже будет дюжина версий, причём первая обнаружится совсем не в «Весёлой науке», а в работе «Странник и его тень», в замечательном фрагменте о смерти тюремщика. Но как бы там ни было, смерть Бога для философии означает уничтожение космологического различия между двумя мирами, метафизического различия между сутью и наружностью, логического различия между истинным и ложным. Смерть Бога, таким образом, требует новой формы мышления, преобразования ценностей.

2.) Человек тоже умирает (с верой в замещение человечества Богом, как и с верой в Человека-Бога, вставшего на место Бога-Человека, покончено). При перемене мест ничего не поменялось, прежние ценности так и остались на месте. Нигилизм должен пройти свой путь до конца, до своего собственного конца, в человеке, готовом исчезнуть, в последнем человеке, в мужчине и женщине атомного века, предсказанных Ницше.

3.) Это некое «другое» понимается как сила, уже действующая в человеческой индивидуальности, но скрывающаяся в ней и одновременно разрушающая её (ср. «Что‑то думает меня» у Рембо). Действие этой силы идёт двумя путями: в направлении актуальной истории и развития технологии и в направлении поэзии и поэтического сотворения фантастических воображаемых машин. Эта концепция требует нового мыслителя (нового субъекта мышления, «смерть Cogito»), новых понятий (нового объекта мышления) и новых форм мышления (интегрирующих старое поэтическое бессознательное и сегодняшние могучие машины, например, Гераклита и кибернетику).

В определённом смысле эта попытка превзойти метафизику уже давно хорошо известна. Мы находим её в той или иной степени у Ницше, Маркса и Хайдеггера. И единственное подходящее для неё название было предложено Жарри: патафизика (Deleuze 2004, 74–76).

Определив таким образом взаимоотношение Жарри и ницшеанской метафизики, Делёз обращается к технологии, и в частности, к хайдеггеровской идее технологии как способа бытия, нежели просто набора инструментов. Здесь снова он увязывает патафизические технологии «Суперсамца» или «Фаустролля» с «желающими машинами», позднее рассмотренными им в «Анти-Эдипе» (1983), а также с холостяцкими машинами Дюшана.

ЖИЛЬ ДЕЛЁЗ. «ОДИН НЕПРИЗНАННЫЙ ПРЕДШЕСТВЕННИК ХАЙДЕГГЕРА: АЛЬФРЕД ЖАРРИ»

Предметом патафизики (epi meta ta phusika) в точности и недвусмысленно является следующее: великий Поворот, преодоление метафизики, восхождение по ту либо по сю сторону, «наука о том, что добавляется к метафизике – в ней самой или вне её, – простираясь так далеко за её пределы, как сама она выходит за пределы физики». Так что творчество Хайдеггера можно рассматривать как развитие патафизики в соответствии с принципами Софротатеса Армянина и его первого ученика Альфреда Жарри. Значительные сходства – достопамятные или исторические – касаются бытия феномена, планетарной техники и обработки языка. […]

II. Вся метафизика держится в сокрытии бытия или в забвении, потому что она смешивает бытие и сущее. Техника как действенное господство над сущим наследует метафизике: она её завершает, реализует. Деятельность и жизнь «убили мысль, стало быть, Живы будем и тем самым станем Господами». В этом смысле Убю и представляет раздутое сущее, исход метафизики как планетарной техники и полностью механизированной науки, науку машин в её зловещей неудержимости. Анархия – это бомба, или постижение техники. Жарри выдвигает занятную концепцию анархизма: «Анархия Есть», но заставляет то, что есть, Бытие, снизойти в сущее науки и техники (Убю сам станет анархистом для того, чтобы его лучше слушались). Вообще говоря, всё творчество Жарри, постоянно взывающее к науке и технике, заселено машинами и находится под