Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий Страница 188

эта же рефлексивная часть как бы выхватывает из мышления и мыследеятельности все за счет этих логических схем, понятий и представлений. То есть, образно говоря, либо как магнит, который вынимает из кучи какое-то количество железа, которое к нему прилипает, либо своего рода пылесос, который вытягивает из этой кучи мыследеятельности некие структуры, соответственно тому, какова рефлексивная надстройка.

Получается, что одни и те же схемы логики и один и тот же набор описывающих все это понятий будет вытягивать разное мыследеятельное, мыслительное содержание в зависимости от того, какая рефлексивная надстройка там организуется. И таких рефлектирующих надсистем может быть очень большое число. И больше того — такое подозрение или гипотеза, — что, собственно говоря, если повторять слова Иммануила Канта, эти схемы и понятия основного тела логики практически почти не менялись. Это Кант сказал в «Критике чистого разума»: со времени Аристотеля логика не сделала ни одного шага вперед, но зато и не отступила ни на один шаг[488].

Логика не сделала ни одного шага вперед, но зато было множество разных рефлексивных интерпретаций и вычерпывание происходило не в ячейки самой этой логики, а как бы вокруг нее.

Я буду теперь рисовать множество этих схем (см. рис. 3).

Рис. 3

Первая из них: я беру положение, записанное Гегелем как название его большой логики — «Наука логики». (Тут сложно: «наука логики» или «наука логика».) Затем я начал собирать различные рефлексивные смыслы, которые образовывались там, в ситуации 1948–1952 годов, по поводу и вокруг этого основного корпуса логических схем и понятий. И я каждый раз буду пририсовывать еще одну рефлексивную плоскость и растить их вокруг корпуса, который, как мы уже выяснили, в принципе, долгое время оставался неизменным, о чем говорил Кант. И при Гегеле он оставался неизменным и еще некоторое время после Гегеля. А сейчас он растет: у нас года не проходит, чтобы не появилось несколько новых логик.

Итак, пункт пятый. Что же здесь разворачивалось? (До этого я вводил принцип на одном как бы примере.) Дальше я каждый шаг буду разворачивать отдельно, но сначала я должен обрисовать все целое.

Поскольку было объявлено, что логика — наука, а у науки должен быть эмпирический материал, то это сразу было зафиксировано в двух проходах: в 1949 году на философском факультете МГУ был сформулирован тезис, что логика есть эмпирическая наука. Это было развито, и, опять-таки, во многом в духе Гегеля и под влиянием этих замечательных ленинских высказываний. Был найден эмпирический материал и было сказано, что логика имеет дело с историей науки, история науки есть материал логики. Тогда только немногие из нас слышали фамилию Поппера, еще меньшее число знало, чем он занимался, и, по-видимому, никто из участвующих в дискуссии не знал, что этот тезис был сформулирован. Я не знаю, когда он был сформулирован. Карл Поппер точно так же утверждает, что материалом для логики является история науки. Правда, в его работах я не встречал тезиса, что логика есть эмпирическая наука. Но поскольку в России додумывают все последовательнее и до конца, то здесь все это было сформулировано много четче и жестче, чем там.

Поэтому было объявлено, что логика — эмпирическая наука, следовательно, она имела материал в виде истории науки и живых форм мышления. Вы не можете не видеть здесь отражение тезиса Ленина, сформулированного на базе материалов Гегеля, что история человеческой мысли, с одной стороны, а с другой стороны, детское мышление и есть в этом смысле материал для логического анализа[489].

Еще был сложный рефлексивный материал — история логики, — который каким-то образом работал на логику и ее основное тело.

Дальше появилось два очень важных тезиса. Сначала появился тезис, что логика есть не что иное, как теория мышления, или наука о мышлении. Чуть позднее и уже явно под влиянием зарубежных образцов, в том числе позитивистских, появилось новое понятие «логика науки». Для популяризации и пропаганды этого тезиса очень много сделал П. В. Копнин и его киевская группа: М. В. Попович, С. Б. Крымский, В. Н. Костюк и другие.

Через некоторое время появился тезис, и он должен был вытекать из всего того, что я уже рассказывал, что это всё (а что «всё» — я не очень понимаю) — методология науки. Хотя в рамках этого тезиса были оппоненты, например, ленинградская школа, и она подкреплялась в первую очередь философами, не логиками. Они настаивали на том, что не сама по себе логика есть методология, но логика имеет методологическую функцию.

Параллельно начало развертываться особое, частное образование — методология логики. Здесь, соответственно, появилась методология истории логики. А кроме того, здесь обязательно нужно выделить такой раздел, как методология исторического и историко-критического анализа науки. И это тоже не просто так, поскольку у Энгельса есть известная фраза о том, что история науки и есть в сути своей ее методология[490]. И опять-таки он опирался на известные положения Гегеля, в частности, на его теорию метода и утверждение о том, что метод есть не что иное как видение формальных аспектов самодвижения содержания. И отсюда было рукой подать до тезиса о том, что собственно методология историко-критического и исторического представления науки есть по сути дела методология самой науки.

Я бы на этом остановился. Хотя это, безусловно, не конец, и по этому принципу здесь можно навертывать еще разные формы рефлексивных стяжек и отождествлений смыслов, трактовки существа логики и форм употребления ее в совокупной мыследеятельности. Здесь важен сам этот принцип, что если вы выделили даже маленькое ядро четко, конструктивно организованных схем и обслуживающих их понятий, то всегда вокруг этого возникает невероятное количество разнонаправленных, как бы тянущих в разные стороны рефлексий, которые не есть просто спекуляции по поводу этого тела, но чаще спекуляции по поводу того или иного использования этих схем, следовательно, наложения их на материал и значит, содержательного их употребления, «материального» употребления, как сказал бы Карнап. И, следовательно, это есть каждый раз особая форма вытягивания из мыследеятельности новых смыслов, новых содержаний и их квазипонятийная, квазизнаниевая организация.

Итак, чтобы достаточно компактно рассказать об основных вехах развития проблемы логики в ММК, мне надо было представить все возможности развития самой логики и рефлексивных спекуляций по ее поводу. Ведь обсуждается не столько логика, сколько идея, или проблема логики, а вся логическая проблематика фигурирует здесь лишь вторично, как бы на заднем плане. Поэтому все движение идет в плоскости рефлексивных спекуляций, но, что очень важно, все то, что мы фиксируем у Канта, Фихте, Гегеля, в рассуждениях Маркса, в спекуляциях Деборина,