Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий Страница 146

определенных структур рассуждения и «истинности» определенных предложений. Значения отдельных терминов и их связи в предложениях будут обосновываться ссылками на характер предметных познавательных операций — сопоставлений и отнесений[365] и на совпадение этих операций в определенных конкретных случаях (сюда войдет, в частности, традиционная проблема индукции). В отличие от этого структуры преобразования языковых выражений будут обосновываться ссылками на общие принципы связей между знаками в языковых выражениях и, соответственно, на общие свойства связей между различными операциями в определенных процессах деятельности, в частности мышления, не зависящие от индивидуальных специфических особенностей этих операций и предметов (в том числе и знаков), на которые они направлены. Но в обоих случаях обоснование существующих структур языковых рассуждений и их частей должно будет идти по пути исследования места и роли этих языковых выражений в процессе человеческой производственной деятельности, познания и коммуникации[366].

Исследование такого рода представляет собой исключительно сложную задачу. Сама ее постановка стала возможной только в последние сто лет, а методы решения до сих пор остаются почти неразработанными. Поэтому не удивительно, что начиная с Аристотеля и до самого последнего времени подавляющее большинство исследователей избирало совершенно иной путь, в частности путь ссылок на строение объективной действительности, отражаемой в языковых рассуждениях.

6. Принцип параллелизма формы и содержания мышления

Но чтобы пойти по указанному выше пути и оправдать структуру языкового рассуждения ссылкой на определенное строение действительности, отражаемой в этом рассуждении, то есть фактически — определенным строением объективного содержания этого рассуждения, необходимо предварительно это содержание и, в частности, его строение ввести и определить. А так как это содержание вне и помимо самой знаковой формы нигде не проявляется, то это значит, что его надо каким-то путем выявить в форме, реконструировать, и только потом мы сможем выводить строение знаковой формы языковых выражений из строения их содержания. По своему методу такая реконструкция, как мы уже говорили, исключительно сложна; она предполагает, в частности, применение специфически диалектических приемов исследования сложных органических объектов. Не выработав этих приемов и, следовательно, не имея возможности осуществить такое исследование и в то же время имея задачу обосновать строение формы языковых выражений строением их содержания, подавляющее большинство философов, логиков, психологов и лингвистов просто постулировали наличие параллелизма между содержанием языкового мышления и его формой (часто этот путь решения указанной задачи характеризуется как осуществление принципа тождества бытия и мышления).

Уже у Аристотеля мы находим не только последовательное проведение принципа параллелизма на практике, но и достаточно отчетливое его теоретическое осознание. Каждому термину, то есть мельчайшей, далее неразложимой единице знаковой формы соответствует, согласно его взглядам, мельчайшая единица содержания — «общее» той или иной степени[367]. Как выделяются эти единицы содержания из целостной действительности — такой вопрос у Аристотеля не возникает. Они есть, существуют в действительности, и, следовательно, выступают для него как данные. Точно так же Аристотель не ставит вопрос о том (во всяком случае в пределах логики), как возникают знаки, как их материал получает значение, то есть как устанавливается связь между обозначаемым (содержанием) и обозначающим (знаковой формой). Таким образом, фактическими элементами языкового рассуждения у Аристотеля являются образования вида

(А) — А

(где (А) выражает термин, или обозначающее, а А — обозначаемое), и он рассматривает их как сложившиеся, готовые.

Для дальнейшего важно отметить, что такой способ рассмотрения языкового мышления полностью предопределяет возможное понимание сути самого языкового рассуждения, возможное понимание всей мыслительной деятельности. Если элементы областей содержания и знаковой формы заданы, то процессы образования и преобразования сложных выражений могут быть только комбинаторикой простейших элементов (соединением простых элементов в сложные комплексы, разъединением сложных комплексов на более простые и совсем простые части, подстановкой одних элементов на место других в сложных комплексах или «выбрасыванием» каких-то элементов).

Основание этой комбинаторики лежит в области содержания, то есть Аристотель предполагает, что там все комбинации уже заданы и не зависят от практической и познавательной деятельности человека. Комбинаторная деятельность осуществляется только в области знаковой формы и должна согласоваться с комбинациями, существующими уже в области содержания, то есть должна воспроизводить последние. Какой механизм осуществляет эту зависимость и обеспечивает соответствие знаковых комбинаций комбинациям обозначаемого, этот вопрос Аристотель не решает и даже не ставит. Он просто описал структуру одной группы тех комбинаций знаков и их преобразований, которая встречается на поверхности мышления, структуру так называемых «процессов соотнесения формального атрибутивного знания с единичными объектами»[368].

Подчеркивая, что истинность конечного продукта этого процесса зависит от истинности исходных предложений, Аристотель в то же время не ставит вопрос о том, как образуются эти исходные предложения, и не решает вопроса о том, как выясняется их истинность. Он просто постулирует, что определенные связи терминов соответствуют определенным связям элементов в области содержания и что эти связи терминов, как истинные, могут быть отделены от других, ложных. Но такая постановка вопроса опять-таки предполагает теоретический учет хотя бы наличия области содержания языковых выражений.

Таким образом, как показывают все приведенные выше замечания, ошибочным является нередко встречающееся утверждение, что Аристотель в своем логическом анализе не учитывал области содержания, отвлекался от нее. Наоборот, Аристотель учитывал эту сторону языковых рассуждений и для этого выработал определенную «метафизическую» (или, как мы сейчас говорим, онтологическую) картину мира и поставил ее в непосредственную связь со строением области знаковой формы и сформулированными им правилами преобразований в ней. Эта онтологическая картина была необходимой составной частью его логической теории: в ней находили свое оправдание и обоснование схемы и правила умозаключений.

Но другая сторона дела — и именно она является для нас сейчас самой важной: ни в случае обоснования «необходимости» определенных структур языковых рассуждений, ни в случае обоснования «истинности» определенных исходных предложений Аристотель не производил никакого действительного анализа области содержания. Условием и предпосылкой такого анализа должно быть задание области содержания в ее отличии от области знаковой формы. У Аристотеля нет такого задания области содержания. Основываясь на понимании «смысла» различных языковых рассуждений и на формальном (коммутационном) сопоставлении различных (понимаемых им и всяким другим человеком) языковых форм, он просто отделяет «истинные» структуры предложений от «ложных», «необходимые» преобразования этих структур от «случайных» и переносит все «истинные» и «необходимые» структуры в область содержания. Это, в частности, означает, что структуры, задаваемые Аристотелем в области содержания, являются столь же эмпирически случайными, как и выделенные им структуры знаковой формы. Он не выводит необходимым образом структуры знаковой формы рассуждения из «необходимого» содержания — что было бы действительным обоснованием логических схем, — а просто отождествляет содержание — и его структуры и элементы — со случайно