Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов Страница 114

разъяснения выступает как гипероним в отношении к исходному значению еврейского слова (получен на основе метонимического переноса), а символическое значение, представленное в русских Азбуковниках, уже отвлечено от этого понятия по сходству признаков, содержащихся в этимологии, которую Сковорода не упоминает. Этот пример хорошо показывает принцип интерпретации, используемый философом: на этимоне, который дается в широком контексте описания, в его противопоставлении к широко известному символическому значению воссоздается понятийное значение (кстати, также хорошо известное читателям Сковороды – ‘сад’). То, что опущено, – известно, но то, что представлено (‘сад’), тоже известно. Если сопоставить данный пример с многими другими, извлеченными из описаний философа, станет ясным, что в каждом случае Сковорода обращает внимание на те стороны словесного знака, которые нужны ему именно в этом конкретном толковании. Однако механизм его действий вполне понятен. Исходное образное значение слова он отыскивает для того, чтобы соотнести его с традиционным символическим значением и в точке их пересечения дать определение понятию (найти понятийное, идентифицирующее значение), которое предстает как итог толкования.

Любопытно, что во всех случаях Сковороду интересуют не признаки различения, но именно предметное значение слова, которое соотносит словесный знак с объемом понятия. Другими словами, он по старинке работает метонимическими переносами.

«Мотыла есть имя славянское, древнее. По-эллински κρινον, по-римски excrementum (т. 2, 101).

(т. 2, 101)

– соотнесение прямых значений у слов трех родственных языков. То же самое:

«Здесь столп значит не то, что у римлян columna, но то, что у них turris, а у эллинов πυργος, сиречь возвышенное здание по образу круглого или квадратного столпа. У нас называется башня, бойница (propugnaculum) или терем»

(т. 2, 171),

т.е. укрепление или оплот, о чем Сковорода не говорит явным образом, потому что такое, чисто символическое, значение слова (столпы общества) известно с римских времен и предполагается, из такого значения слова Сковорода исходит в своих толкованиях. Ср. еще:

«Сусанна – слово еврейское, по-эллински κρινον, по-римски lilium, по-славянски крын, по-малороссийски – лилия»

(т. 2, 86),

но в другом месте форма изложения меняется:

«Крын – слово эллинское, по-римски лилия, крына; крыны сельные, то есть дикие, полевые»

(т. 2, 142).

Здесь нужно объяснить выражение «крины сельные», а в первом случае речь шла о символическом значении еврейского слова сусанна – согласно толкованию Азбуковников, – это ‘соборище’, т.е. ‘собрание, сонм’, единообразное множество сходного, но этимологическое значение слова – ‘лилия’; в латинском lilium имело и другое значение (‘волчья яма; засада’), которое было бы подходящим в данном толковании, но Сковорода его не использует, потому что отрицательная коннотация слова предполагается символикой славянского перевода, а детали и подробности в символическом обозначении опускаются.

Многие примеры такого же рода (см. по указанному изданию: т. 2, 80, 92, 136, 154; т. 1, 259; и др.) подтверждают: Сковорода в своих толкованиях проделывал работу, обратную той, которую предпринимают современные исследователи: он не толкует символ, который предполагается известным, но ищет исходное, этимологическое значение слова (в том числе и путем сопоставления родственных языков), чтобы на его основе построить понятие, т.е., другими словами, чтобы объяснить происхождение символического значения слова из исходного словесного образа. Его задача понятна, она заключается в построении понятия путем нахождения его содержания, т.е. признака различения. Понятие здесь есть всего лишь понимание, «схватывание образа». Такой ход мысли направлен не на сходства и подобия вещей, а на различия по их свойствам. Мир открывается перед co-знанием как по-знание; мир познаваем в его различиях.

239

Постоянная потребность в символе как естественном знаке познания вызывалась все той же неразработанностью языкового знака. Слово развивалось и формировало свою семантическую структуру на крыльях символа, исполнявшего роль структуры, скелета, на котором нарастала плоть словесных значений. Символ извлекался из контекста ближней формулы и концентрировал в себе самом смысл всей этой формулы традиционного образцового текста; с этого текста и снимался символический смысл, в семантической перспективе слова становящийся значением отдельной лексемы. Понимание одного (слова) через другое (слово же) или смещенная перспектива прямых, исходных, и переносных – символических, снятых с контекстов, – значений (что, в сущности, и дает реальность символа) представляет собою иначе схваченное, чем в современном нам понятии, потому что это – схваченное не окрепшим еще разумом понятие о вещи. Психологически подобное совмещение представлений в четких контурах значения вполне понятно, и новые философы не случайно говорят о понятиях и их символах [Бергсон 1913, с. 92], хотя с точки зрения словесного знака понятие и символ всего лишь различные проявления одного и того же – это равноценно содержательные формы концепта, в разных проекциях и отношениях к вещи. Младший современник Григория Сковороды, Иммануил Кант заметил, что

«понятия без наглядных представлений (т.е. без образов. – В.К.) пусты, а представления без понятий – слепы»

(в разных переводах афоризма использованы различные русские определения). Гармонии в обоюдном слиянии образа и понятия добивался Сковорода в своем истолковании традиционных символов сакрального текста. Другое дело, что язык сердца (интуиция идеи) не всегда в ладах с языком головы (с рациональным знанием о вещи), чем и усложняется задача философа-пророка: он должен согласовать обе сущности, но, конечно, делает это под главенством сердца. Такое главенство определяется исходной базой суждений – символом, но точка зрения, с которой рассматривается символ, это точка зрения понятия.

Таким образом, механизм «конструирования идеи» у Григория Сковороды в корне отличается от схематических конструкций его современника Канта, также опиравшегося на категории и смыслы языка. Словесный образ внутренней формы (= этимону) – из реального языка – как своего рода десигнат S Сковорода соотносит с устойчивым символом христианской культуры – из сакральных текстов – как денотат D, и тем самым он организует, формирует, являет точное понятийное значение, доступное сознанию его времени одновременно и как объем понятия, и как его содержание, как existentia и как essentia. Недостаток такого исполнения состоит во внутренней несводимости источников при наведении на понятийную строгость новой содержательной формы словесного знака. Сопоставляются слова различных языков с несовпадающими признаками внутренней формы, причем толкуются символы заимствованные, не всегда связанные с такими признаками генетически. Метод верный, но возможности конкретного описания еще ограничены неразработанностью языка.

240

Несколько слов о современных интерпретациях текстов Г. Сковороды. Огромная литература вопроса во многом бесполезна для наших целей, поскольку уже и перевод этих текстов, например, на украинский или на немецкий язык одновременно отражает и интерпретацию таких текстов, как будто бы принадлежащих Сковороде.

Как кажется, основная ошибка в