Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий Страница 106

этом смысле есть изображение его деятельности, а не копия, не образ буржуазных производственных отношений? Дынник, например, резко возражал Зиновьеву: «Одно дело портрет, там мы кисточкой пользуемся и красками, мы ничего не фиксируем, а другое дело — мышление, где каждый свой шаг вы фиксируете в каком-нибудь предложении, и в книге у вас остаются предложения. Так как же вы выйдете из этого положения?» Из этого Дынник делал вывод о том, что предложения должны организовываться в структуру, которая будет копией [объекта]. Для него это было просто, а для нас проблема встала очень остро. Спрашивается: что же есть «Капитал»? Фиксация активной деятельности Маркса, не являющейся копией объекта, или это есть образ, копия буржуазных производственных отношений? Как отчленить эти два момента? И уже здесь вставал вопрос о том, является ли суждение образом объекта, о котором судят, или нет? Это было первым моментом, определившим наше дальнейшее движение.

Лефевр: Может быть, в силу своей необразованности, но я не понимаю, откуда появился вопрос о том, является ли суждение об объекте копией своего объекта?

Этот вопрос возник вполне естественно, ибо мы исходили из теории отражения: всякое знание есть отражение, знание фиксируется в языке, следовательно, язык есть отражение, то есть заданная им структура отражает объект. Кроме того, Ленин сказал, что форма мысли есть закрепление тысячелетней практики человечества, точнее, практика человека, миллиарды раз повторенная, закрепляется в формах суждения[252].

Этот пункт фактически явился исходным пунктом нашего дальнейшего развития, во многих отношениях неправильного; и, между прочим, одна из важнейших задач нашего кружка заключается в том, чтобы освободиться от этой неправильной исторической традиции. И прежде всего, это должно основываться на точном уяснении значения тех первоначальных положений, с которых мы начали свою работу. Во многом они могли быть ложными в самой своей постановке, и от этого надо избавиться.

Сазонов: А можно сказать, что проблема стояла так: надо выяснить, как деятельность мышления относится к структуре объекта? Это тождественно проблеме содержания и формы — как она стояла в те годы?

Думаю, что нет, потому что проблема формы и содержания у Зиновьева еще не стояла так, как ты ее формулируешь.

Вопрос стоял так: либо «Капитал» К. Маркса есть копия буржуазных производственных отношений, либо он есть изображение исследовательского мышления Маркса. В прошлый раз Швырёв и Садовский мне возразили, что понятия деятельности до 1955 года (то есть до моего доклада на кружке в Московском университете) в точном смысле этого слова не было и слово это употреблялось очень редко, например, в примере «с отрубанием головы у лошади». Это по смыслу дела правильно, хотя слово «деятельность» употреблялось не так уж редко.

Во-первых, и я все время хотел это подчеркнуть, деятельность в те годы определялась через процесс, а процесс определялся прежде всего как определенная активность мыслителя, как его спонтанность, привносящая что-то — не просто как движение по объекту, а как расчленение объекта, анализ, то есть как то, что привносит мыслитель в силу своих способностей и каких-то мыслительных особенностей.

Во-вторых, деятельность понималась как переход от одной стороны объекта к другой, а не как оперирование с чем-то. Вопрос, что деятельность есть оперирование и что надо сказать, с чем оперируют, что есть, следовательно, объект оперирования, возник значительно позднее, примерно в 1958–1959 годах. Впервые само понятие мышления как оперирования с чем-то становится возможным после того, как форма отчленена от содержания и появляется понятие замещения[253]. Только тогда становится возможной постановка вопроса о том, с чем оперируют.

А здесь совершенно непонятно: форма и содержание мышления не отчленены друг от друга, не разнесены в две плоскости, а есть просто какое-то движение, причем это движение является «движением по содержанию». С другой стороны, движение как переход от одной стороны, одного элемента, содержания к другой его стороне, причем в условиях, когда непонятно, в чем этот переход совершается — в содержании или в форме, не дает возможности вводить представление об оперировании. Внешне этот переход фиксируется и выражается в каких-то знаковых формах, или в знаках языка, но они одноплоскостны, они фиксируют процесс движения, являются выражением самого движения.

Дальше я постараюсь раскрыть ту ситуацию, в которой встала особенно резко проблема различия формы и содержания в мышлении. Прежде всего это была постановка вопроса: чем является «Капитал» — выражением способа произведенной К. Марксом деятельности или образом объекта?

Давыдов: Имеется еще третья точка зрения — что это одновременно и способ деятельности, и образ, которые в какой-то степени тождественны.

Да, была и эта третья точка зрения, но я прошу вас обратить внимание на то, что она исключала возможность отделения представлений о деятельности и мышлении от представлений об объекте мыслительного или деятельного исследования и в этом плане была тупиковой.

Вопрос, к которому мы вышли в конце нашего обсуждения, — о различии двух подходов: 1) содержательно-объектного и 2) собственно деятельностного — имеет решающее значение в плане анализа всей нашей дальнейшей истории. Поскольку выявилось два различных подхода в продолжении исследований и разработок, то естественно, что участники и члены кружка стали поляризоваться на тех, кто хотел двигаться по линии содержательно-объектного анализа, и тех, кто начал все больше и больше выходить на собственно деятельностные представления и формулировать методологические правила работы в виде знаний о мышлении как деятельности. Это — невероятно сложный поворот, который я могу сравнить только с выходом Аристотеля на формальную логику и понятия о суждении и умозаключении.

Нам еще не раз придется возвращаться к этому пункту и анализировать его методологические и онтологические основания.

После прошлого заседания меня настойчиво спрашивали: как отнесся к этому деятельностному повороту сам А. А. Зиновьев? И я должен ответить, что определенно отрицательно. Он и сам достаточно четко выразил это в полемической статье «Об одной программе исследования мышления»[254]. И не только в ней. Зиновьев не раз высказывался в духе отказа от понятия деятельности в том его смысле и значении, которое мы ему придавали. В пределе он хотел бы понятие деятельности вообще элиминировать, ничего вообще про деятельность не говорить. Конечно, реально деятельность есть, но это — деятельность отражения, копирование, и об этом нельзя забывать. Отражение можно характеризовать как движение по объектному содержанию, и, следовательно, ничего специфического, операционально-процедурного в этом описании деятельности не будет.

Это может казаться удивительным и несуразным или же, наоборот, очень глубоким и продуктивным, но дело обстояло таким образом… Тогда, в первой половине (и даже во второй половине) 50-х годов, я этого не мог понять и только сейчас начинаю видеть, что в этом была своя очень жесткая логика