В плену у нарцисса - Елизавета Анатольевна Павлова Страница 14

– Ну, как тебе?

Горденко очень понравилось то, что он увидел, но почему-то не хотел показывать этого Альбине.

– А что, картина уже закончена? – холодно спросил он, прикидываясь, будто изумлен, что картина останется в таком виде.

– Ну конечно! Как она тебе? Правда, здорово?! – напрашивалась на комплименты Альбина.

– А разве ты не говорила, что будешь делать больше ярких акцентов? – продолжал гнуть свою линию Горденко, наслаждаясь тем, как на ее красивом лице горделивая радость сменяется горечью обиды.

– Ты никогда мне ничего хорошего не говоришь! – с досадой воскликнула Альбина. На ее глазах появились слезы. – Ты все обесцениваешь. Не пойму, что я тебе сделала!

– Я всего лишь выразил мнение, – пожав плечами, ответил Горденко.

– Ну вот, и теперь еще пытаешься привить мне чувство вины, якобы я не считаюсь с твоим мнением.

– Я ни в чем тебя не обвинял, – сохраняя ровный тон, ответил Горденко, хотя внутри у него все ликовало.

* * *

– Нравится? – вкрадчивый женский голос вытащил его из воронки воспоминаний.

Горденко вздрогнул и обернулся. Перед ним стояла женщина, которой было прилично за 40, в красивом вечернем платье, с бокалом игристого в руке.

Она измеряла Горденко оценивающим взглядом с поволокой и явно приглашала его продолжить диалог, возможно, в более уединенном месте.

– Что? – растерянно переспросил Горденко.

– Понравилась картина? – громче и настойчивее произнесла незнакомка.

– А, да. Красивая, – промямлил Горденко.

– Меня зовут Марина, – она грациозно протянула ему руку, видимо, надеясь на галантный поцелуй.

– Очень приятно, Илья, – Горденко лишь слегка сжал ее ладонь.

– Выпьете со мной? – спросила Марина, делая шаг ближе и вставая практически вплотную к Горденко, обволакивая его ароматом дорогих духов.

– Простите, я спешу, – торопливо промолвил он, слегка поклонился в знак учтивости и устремился к дверям ресторана.

– Хам! – услышал он за спиной.

Ресторан представлял собой камерное помещение в классическом стиле, освещенное многослойными хрустальными люстрами. Столы, покрытые белыми шелковыми скатертями, ломились от закусок, хрусталя и фарфора. Дизайнерские кресла, обитые под старину, казались удобными и так и приглашали усесться в них и приступить к вкусной трапезе. Нарядные гости наполняли зал, ели, пили, о чем-то разговаривали. Их голоса растворялись в ненавязчиво звучащей классической музыке. Повод был грустный, поэтому никто не позволял себе громко смеяться. В конце зала была небольшая сцена с экраном, на котором в полный размер была выставлена черно-белая фотография Альбины с задумчивым взглядом и загадочной полуулыбкой. Из гостей Горденко почти никого не знал, но несколько человек из общих с Вышницкими знакомых все же увидел. Проходя мимо него, они одаривали его недоуменными взглядами и демонстративно отворачивались. Зато девушки, которые не знали его, смотрели с восхищением и нескрываемым желанием познакомиться поближе. Горденко чувствовал, что хорош собой, и это помогало ему справиться с бешеным напряжением, которое он испытывал, находясь там, где ему не следовало появляться.

Из дальнего угла зала ему помахал Юркович. Горденко вздохнул с облегчением. Сейчас они поговорят, и он сможет отсюда уйти.

– Глеб Сергеевич, рад тебя видеть, – пытаясь непринужденно улыбнуться, воскликнул Горденко.

Юркович встал, продемонстрировав свой высокий рост и широкие плечи, и протянул Горденко огромную ладонь. После рукопожатия он указал Горденко на кресло за своим столом.

– Мы сейчас послушаем видеообращение Станислава Николаевича, а потом пройдем в приват-зал поговорить о делах. Ты не против?

– Конечно, – ответил Горденко, почувствовав пробежавший по спине холодок. Что-то было не так во всей этой ситуации.

В этот момент на экране фотографию Альбины сменило изображение Вышницкого. Он был в строгом костюме и стоял на фоне тяжелой кремовой шторы. Его голос звучал ровно и твердо, как может звучать голос очень сильного человека, переживающего тяжелую трагедию:

– Дорогие друзья, спасибо вам, что все вы собрались почтить память моей любимой дочери. Моя любимая девочка. Моя гордость. Она была такой доброй, такой светлой, такой талантливой. Но жизнь оказалась несправедливой и жестокой. Я не сберег свою девочку. И для меня эту потерю уже никто и ничто не восполнит. Но я обещаю всем здесь присутствующим, что тот, кто причастен к смерти Альбины, ответит по всей строгости – если не перед законом, то передо мной. А пока наслаждайтесь этим вечером. Любуйтесь ее прекрасными картинами, кушайте угощения в ее честь. Она жива в нашей памяти. Она жива в этих картинах. Она жива в этом осеннем вечере. Она с нами и в наших сердцах навсегда.

На этом видео закончилось. По залу прокатился гул. Было видно, как гости подняли бокалы, не чокаясь, поминая Альбину. Некоторые из женщин вытирали слезы с лица, приговаривая: «Бедная наша девочка!»

– Ну что, Илья, готов?

Горденко кивнул, не поднимая глаз на Юрковича.

– Тогда пойдем.

Они прошли через ресторан и, отодвинув тяжелую портьеру, попали в небольшой коридор, ведущий в подсобные помещения. Справа была дверь, которая вела в небольшой зал со столом и креслами.

– Присаживайся, Илья.

– Спасибо, Глеб Сергеевич.

– Выпьешь что-нибудь?

– Нет, благодарю. Давай сразу к делу.

– Ну, к делу, так к делу. Я не буду ходить вокруг да около. Я начал с тобой бизнес и инвестировал деньги в свой проект по строительству коттеджного поселка. И был все это время доволен тем, как ты ведешь дела. Я планировал расширить свой бизнес с тобой. Но внезапно мне позвонил Станислав Николаевич и попросил разорвать с тобой сделку. Я не тот человек, который нарушает договоренности и разрывает сделки, в которых уже ударено по рукам. Я ничего не обещал Вышницкому. Я решил сначала поговорить с тобой. Почему Станислав Николаевич так категорично настроен против тебя? Он не дает никаких пояснений. Может, ты мне объяснишь?

Прежде чем ответить, Горденко откашлялся, но все равно его голос зазвучал хрипло:

– Станислав Николаевич обвиняет меня в гибели своей дочери.

– А на самом деле?

– А на самом деле я ни в чем не виноват! Это был несчастный случай, – голос Горденко зазвучал увереннее и тверже.

– Врешь, щенок! – дверь в приват-зал с шумом отворилась, и на пороге показался Вышницкий со своими головорезами.

– Здравствуй, Стас, – Юркович поднялся с места.

– Привет, дружище, – они похлопали друг друга по спинам. – Этот щенок убил мою дочь! Я специально позвал его сюда, чтобы именно здесь, в вечер памяти моей дочери, отнять у него последнюю крупную сделку. Я знал, что этот паскудник не постесняется прийти сюда, когда на кону такой большой куш, что он и бровью не поведет и, решив, что я