Спасти Анну Каренину: Герои русской классики на приеме у психолога - Елена Андреевна Новоселова Страница 35

ему делать каждый день и кем быть, ведь всю жизнь он полностью ассоциировал себя со своими должностными обязанностями. Затем — смерть, в течение года, трех его братьев и сестры. И, наконец, его собственная серьезная болезнь, после которой он почувствовал себя уже не таким крепким и несокрушимым. Начались тревога, сердцебиение, панические атаки. Впервые в жизни он обнаружил, что у него, оказывается, есть чувства. Впервые захотелось наладить более теплые отношения с детьми: они всю жизнь «уважали» отца, но вдруг оказалось, что уважения недостаточно, а хочется чего-то еще, что клиент не знал даже, как назвать.

Очевидным ключом к чувствам в случае моего клиента стали воспоминания. Как бы ни была крепка броня, у каждого человека были времена, когда она еще не выросла, когда он был «мякеньким». Конечно, молодой или зрелый Собакевич не захочет даже пробовать снимать эту броню. Но в старости, когда броня сама по себе становится более уязвимой, душа становится доступнее.

Мой клиент вспоминал тяжелое послевоенное деревенское детство. Как он, старший сын, уже в восемь лет принял решение стать опорой для матери. Как плакал, когда продали корову. Как пытался угнаться в работе за старшими. Как познакомился с будущей женой, с которой прожил много-много лет вместе. Как хоронил ее…

Нет, слез не было. Но были вздохи. И долгие-долгие минуты молчания. Что-то таяло. Душа начинала просвечивать сквозь скорлупу. Оказалось, что она вовсе не мертвая.

Панические атаки прошли. И отношения с детьми потеплели. И в этом случае тоже: лучше поздно, чем слишком поздно.

«Все мошенники!» Еще одна история о клиенте, похожем на Собакевича.

Как мы помним, Собакевич ни о ком не отзывался хорошо:

«Мошенник! — сказал Собакевич очень хладнокровно. — Продаст, обманет, еще и пообедает с вами! Я их знаю всех: это всё мошенники; весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек: прокурор, да и тот, если сказать правду, свинья».

Один мой клиент пришел после того, как начал реабилитироваться после перенесенного инсульта. У него появилась мысль о том, что до инсульта его довели подчиненные, с которыми «просто нервы не выдерживают», «невыносимая глупость, необразованность, лень, все приходится объяснять, как малым детям».

Гипертония — соматическое заболевание, но постоянное состояние напряжения без возможности расслабиться, безусловно, не способствует здоровью сосудов. Мы начали работать, и постепенно выявились ограничения «Собакевича»: он не видел людей в окружающих, не понимал их потребностей, эмоций — как, впрочем, и своих. Его отношения с другими были чисто функциональными.

Почему так сложилось? Возможно, у клиента изначально были небольшие особенности развития, которые только усилились из-за того, что в юности и в молодости было «не до этого». Социальная среда, в которой грубость, хамство и жестокость были нормой, зацементировали его бесчувствие.

В таких случаях может помочь длительная работа в группе: обучение эмоциональному интеллекту, умению распознавать свои и чужие эмоции. А главное, понимать ценность такой информации.

Можно ли заставить Собакевича задуматься о ценности чувств? Как видим, да — в том случае, если он пришел к психотерапевту в состоянии уязвимости. В других случаях у него просто не будет мотивации меняться.

Но если запрос есть, психотерапевт может подставить зеркало, в котором Собакевич будет готов увидеть то, на что он раньше не обращал внимания: «Почему я такой? Могу ли быть немного иным?»

Болезнь или нет? Как я уже говорила, между сильной акцентуацией характера и личностным расстройством нет четких границ. Но одна из самых важных и сложных задач — отличить личностное расстройство от психического заболевания. Ведь при таком заболевании одной психотерапии никогда не бывает достаточно: как правило, нужно медикаментозное лечение и/или социальное сопровождение.

Об этой важной задаче поговорим на примере Плюшкина, который, по моему мнению, страдает уже не личностным расстройством, а психическим заболеванием.

Мне нравится следующее определение психического здоровья: человек здоров, когда он может работать и любить. Это широкое определение, ведь под него подпадают и многие люди с интеллектуальными нарушениями, и тот, кто страдает, например, шизофренией, но на медикаментозной поддержке может выполнять рабочие задачи и испытывать теплые чувства к близким. Получается, он хоть и будет всю жизнь на таблетках, но прямо сейчас он здоров.

Наоборот, даже человек без диагностированного заболевания не вполне здоров, если он не способен найти себе жизненное применение и не испытывает ни к кому любви — ни к людям, ни к животным.

Конечно, это определение не строгое и не может быть единственным. Но оно хорошо тем, что помогает шире взглянуть на понятие нормы и патологии.

Если посмотреть на Манилова, Ноздрева, Коробочку и Собакевича, мы видим, что у каждого из них, при их гротескности, остаются человеческие черты и устремления. Коробочка, например, хотя и скупа, и подозрительна, но все же с грустью вспоминает покойного мужа. Манилов любит супругу и детей, как умеет. Вполне адаптирован к жизни Собакевич, а Ноздрев ею и вовсе активно наслаждается.

С пятым помещиком — Плюшкиным — дело обстоит иначе.

Путь Плюшкина. Когда-то он был просто экономным хозяином, но постепенно скупость из разумной превратилась в патологическую: «Он ходил… по улицам своей деревни, заглядывал под мостики, под перекладины, и все, что ни попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, — все тащил к себе и складывал в ту кучу, которую Чичиков заметил в углу комнаты. … И в самом деле, после него незачем было мести улицу: случилось проезжавшему офицеру потерять шпору, шпора эта мигом отправилась в известную кучу; если баба, как-нибудь зазевавшись у колодца, позабывала ведро, он утаскивал и ведро. Впрочем, когда