Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков Страница 61

Единственным заметным событием лихорадочного лета 1923 года, не связанным с ВСХВ, стал отъезд за границу Фешина. В июне Модоров «один из художников-москвичей провожал его в Америку»[1049], [1050]. Расставались не навсегда – Фешин уезжал лечиться от туберкулеза. Любопытно, что он покидал Россию ахрровцем. Благодарные ученики занесли учителя в списки Ассоциации и несколько раз перерегистрировали, пока не сделалось ясно: временный отъезд оказался эмиграцией.

Арка у главного входа на ВСХВ. Открытка. 1923. Коллекция А. В. Щусева. Из архива Музея современного искусства «Гараж»

Федор Модоров присоединился к АХРРу в тот период, когда был взят курс на численный рост ее членов. В Петрограде, Казани и других городах страны начали возникать филиалы. За короткое время ряды организации выросли до 300 членов. Своей целевой аудиторией ахрровцы хотели видеть учащуюся молодежь «без футуристической и супрематической истерики»[1051]. Недовольных левыми профессорами хватало и в Москве, и в Петрограде. В московском ВХУТЕМАСе еще памятна была так называемая богдановщина – бунт части студентов, в основном выходцев из бывшего МУЖВЗ, против методик, которые внедряли педагоги, связанные с традицией авангарда. Их протест активно поддержал Кацман. В феврале 1924 года, после диспута, организованного ахрровцами на рабфаке, во ВХУТЕМАСе возникла ячейка Ассоциации, которая впоследствии разовьется в ее молодежное крыло – ОМАХРР. Были попытки организовать ячейку в Горной академии[1052]. Открывать двери учебных заведений агитаторам за героический реализм уже помогал накопленный административный ресурс. Так, в ленинградскую Академию удалось проникнуть, опираясь на поддержку городского комитета партии. В дискуссии со стороны гостей участвовали Кацман, Григорьев и Лехт; от имени местных футуристов им отвечали Павел Филоновo, Алексей Карёвo и Игорь Терентьевo. Когда исход спора начал видимо клониться в пользу левых, бурно одобряемых их учениками, делу ахрровских делегатов помог представитель райкома, призвавший «кончать с футуристической болтовней»[1053].

Федор Модоров – художник АХРРа. Фото. 1920-е. Из собрания А. Ф. Модорова

В условиях наступления, предпринятого «художниками революционной России», они искали не только массовой поддержки. Нужны были люди с общественной жилкой, организаторскими способностями, опытом созидательной работы. Всем этим требованиям соответствовал Федор Модоров. Однако напористый и слишком деловой курс руководства у части художников встречал непонимание и неприятие. На этой почве скоро начали возникать противоречия. В 1923 году, когда Модоров вступил в Ассоциацию, из нее вышли Василий Яковлев[1054], Петр Шухмин[1055], Георгий Савицкий, Алексей Исупов[1056]. Пришел и ушел Михаил Нестеров[1057], которого Григорьев вслед назвал «кликушей старого мира»[1058]; исключили старика Касаткина, возмущавшегося «предпринимательским духом»[1059], [1060] АХРРа, а в частности тем, что «АХРР распространяла рекламу и в трамваях, и на заборах, и решительно где угодно»[1061].

Не замечая потерь, АХРР стремился закрепить успех. На начало 1924 года планировалась следующая, VI выставка «Революция, быт и труд». Модоров готовился принять в ней участие. Наверное, он волновался, как настоящий дебютант, ведь его опыт экспонента, по сути, ограничивался студенческими временами. Потом был большой перерыв, когда лишь изредка удавалось брать в руки кисть. Почти все из немногих сохранившихся вещей 1918–1923 годов несут отпечаток случайности, спешки или вынужденных обстоятельств их создания[1062]. Среди девяти работ, приготовленных Модоровым для экспозиции, семь были посвящены стекольному производству Гусь-Хрустального, его передовикам и визиту на завод М. И. Калинина. Главной в этой серии была картина «Калинин на гуте», удостоившаяся благосклонного отзыва газеты «Правда»[1063]. С ней связана интересная подробность. Руководители Гусевского уезда решили купить работу для райкома партии и расплатились с художником иконами, украшавшими внешние стены Георгиевского собора. В то время храм превращали в клуб, стараясь удалить характерные детали, чтобы придать зданию светский вид. Говорят, что Модоров приезжал собственноручно снять иконы[1064].

Федор Модоров. Хрустальный завод на Гусь-Хрустальном. Эскиз. 1923. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Федор Модоров. Гусь-Хрустальный. В гуте. Рисунок. 1923. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Из общего ряда произведений, предложенных им на выставку, явно выбивался женский портрет под старорежимным названием «Портрет Х». Вероятней всего, это был портрет жены художника, написанный еще в 1922 году[1065]. Он вызвал неудовольствие штатного искусствоведа АХРРа Льва Сосновскогоo именно своим названием. В мае 1925 года, выступая на собрании художников АХРРа, он говорил: «Не должно быть названий в роде „Портрет Х“. Под каждой вещью должно быть описание и объяснение изображаемого события или сведения об изображаемой личности»[1066]. Забегая вперед, скажем: Модоров принял критику к сведению – на его работах 1920-х – начала 1930-х часто встречаются подробные сведения по «рецепту» Сосновского. Что касается собственно живописи, то содержательно – это лирическое высказывание автора, объяснение в любви, а по форме – попытка вспомнить уроки В. Е. Маковского. Здесь необходимо упомянуть другой, графический, портрет Валентины Модоровой 1922 года из фондов Владимиро-Суздальского музея-заповедника. Картина и рисунок связаны одним и тем же эмоциональным отношением автора к своей модели. Первое, на что обращаешь внимание в этой «паре», – мастерство рисовальщика, которое никак не пострадало за годы вынужденного перерыва в профессиональной практике. Но главное, конечно, эффект одушевления, достигаемый легким бегом карандаша по бумаге. Воздушность и нежность образа молодой женщины говорят зрителю куда больше о ней и о художнике, чем суховатая живопись и композиционный прием в «Портрете Х». В это же время Модоров писал родственников жены. Семейные портреты выгодно отличались от предшествующей серии изображений владимирских большевиков. Особенно удачен портрет Л. И. Кондрашёва, неожиданный своей мирискуснической стилистикой, явившейся ниоткуда и так же бесследно растворившейся среди программных ахрровских работ.

Федор Модоров. Портрет Х (В. И. Кондрашёва-Модорова). 1922. Из собрания А. Ф. Модорова

В разгар хлопот по развеске картин пришло известие о смерти Ленина. «Мы немедленно приостановили работу на выставке, – писал Е. Кацман. – Решили, насколько хватит сил и возможности, зарисовать все, что связано со смертью Ленина. <…> Три дня и три ночи мы без отдыха работали в Доме союзов»[1067]. Собственно, решение исходило от власти, а художники его выполняли с сознанием историчности момента, ощущая свою избранность. Процедура отбора была несложной: по направлению газеты или журнала кандидатуры живописцев, скульпторов и графиков рассматривались Комиссией ЦИК СССР, ответственной за организацию похорон В. И. Ленина. Допущенные к телу вождя давали «подписку, что их работы будут представлены в комиссию для окончательного отзыва и без разрешения этой комиссии не могут быть опубликованы и выставлены для публичного обозрения»[1068]. Так