История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко Страница 55

в пользу любви, какую он предпочитает; безмолвствующий свидетель (это Ликин) затем рассудит это соревнование и определит победителя. Хотя речь Калликратида «за мальчиков» цветистее и длиннее речи Харикла, обе они обладают одной и той же структурой: аргументы следуют в одинаковом порядке и таким образом, чтобы один их ряд в точности соответствовал другому. Каждая из двух речей содержит две части. Первая отвечает на такой вопрос: какова природа любви, о которой ведется речь, каковы ее исток и основание в устройстве мира? Вторая – на такой: какого рода удовольствие получают в одной любви и в другой? Какой должна быть ее форма и какой может быть ее ценность? Мы не станем прослеживать оба рассуждения от начала до конца, а сосредоточимся по очереди на этих двух вопросах, чтобы уяснить, как на них отвечают – каждый по-своему – поборник любви к женщинам и защитник любви к мальчикам.

1. Речь Харикла «за женщин» опирается на концепцию мира, общую тональность которой можно, несомненно, назвать стоической[398]: природа определяется в ней как сила, которая из смешения элементов вызвала всё к жизни, наделив душой. Это она, продолжает Харикл, повторяя знакомый урок хорошо известными словами, обеспечила последовательность поколений[399]. Прекрасно зная, что живые существа созданы «из вещества преходящего» и что время, отведенное для каждого, коротко, природа хитроумно устроила (ἐμηχανήσατο) так, чтобы уничтожение одного существа было рождением для другого: так в этой игре наследований мы получаем возможность жить во все времена. Для достижения этого природа вдобавок устроила разделение полов: один назначен разбрасывать семя, другой – его принимать; и в каждый из полов природа влила похоть (πόθος) к другому. От совокупления этих двух разных полов может родиться последовательность поколений, но никогда – от сношения двух индивидов одного и того же пола. Таким образом, Харикл прочно укореняет собственную природу каждого пола и подобающее ему удовольствие в общем устройстве мира, где переплетены друг с другом смерть, рождение и вечность. Ни «женское» не должно противоестественно становиться мужским, ни «мужское непристойно размягчаться». Восставая против этого определения, человек не просто идет наперекор свойствам, присущим ему как индивиду, но и посягает на цепочку вселенской необходимости.

Второй критерий естественности, используемый в речи Харикла, – это состояние человечества при его рождении[400]. Близость к богам в силу добродетели, желание вести себя героически, брак в надлежащем возрасте и благородное потомство: вот четыре черты, которыми отмечалось это возвышенное существование и обеспечивалось его согласие с природой. Затем – падение, причем постепенное. В качестве этапов этого упадка Харикл, насколько можно судить, выделяет момент, когда люди, увлекаясь за удовольствием в бездны, начинают искать «чуждые и необычные пути наслаждений» (надо ли понимать под этим половые отношения, не предполагающие рождение детей, или удовольствия, чуждые браку?), и далее момент, когда дело доходит до «преступления законов самой природы», дерзостного начинания, базовая форма которого – впрочем, единственная упоминаемая в этом тексте – состоит в обращении с мужчиной как с женщиной. Но для того чтобы подобный акт, столь чуждый природе, стал возможен, необходимо было привнести в отношения между мужчинами нечто, позволяющее совершать насилие, и нечто, позволяющее обманывать: тираническую власть и искусство убеждения.

Третий показатель естественности Харикл находит в животном мире[401]. Им неограниченно и безраздельно правит «естественное уложение»: ни львы, ни быки, ни бараны, ни кабаны, ни волки, ни птицы, ни рыбы не домогаются особей собственного пола; для них «пребывают недвижимыми законы божественного провидения». Этой целомудренной животности оратор Псевдо-Лукиана противопоставляет «извращенное скотство» людей, которое опускает их ниже других живых существ, хотя им было предназначено стоять над высшими из них. Несколько показательных терминов используется в речи Харикла для характеристики этого «скотства» человека: страсть, но также «неслыханная болезнь», «бесчувственная слепота» (ἀναισθησία), неспособность попасть в цель, заставляющая убегать от того, что надлежит преследовать, и преследовать то, от чего должно убегать. В противоположность поведению животных, которые послушны закону и стремятся к назначенной для них цели, мужчины, вступающие в отношения с мужчинами, выказывают все признаки, какими традиционно определялось страстное состояние: неконтролируемое буйство, болезненность, слепоту к реальности вещей, неспособность достичь целей, положенных для человеческой природы.

Короче говоря, любовь к мальчикам по очереди примеряется на три естественные оси – сопоставляется с природой как общим мироустройством, как первобытным состоянием человечества и как разумным поведением, соразмерным своим целям; такая любовь нарушает мировой порядок, порождает поступки, проникнутые насилием и обманом, и, наконец, вредит целям человеческого существа. Космологически, «политически», морально – сразу в трех смыслах этот тип отношений преступает природу.

Калликратид в части своей речи, отвечающей на эти утверждения, не столько приводит какие-то доводы в опровержение тезисов оппонента, сколько выдвигает совсем иную концепцию мира, рода человеческого, его истории и наивысших из тех уз, какие могут связывать людей между собою. Идее прозорливой и «хитроумной» природы, устроившей при помощи пола рождение потомства и последовательность поколений, чтобы подарить роду человеческому вечность, которой лишены индивиды, Калликратид противопоставляет представление о мире, образованном из хаоса. Демиургический Эрот – вот кто одолел этот первозданный беспорядок и создал всё, что имеет душу, и всё, что ее не имеет, вложив в тела людей принцип взаимопонимания и связав их между собою «священными узами страстной дружбы». Харикл видел в отношениях между мужчиной и женщиной умелую природу, тянущую через время цепочки поколений для обхода смерти. Калликратид усматривает в любви к мальчикам силу уз, которые, связывая и сочетая, торжествуют над хаосом[402].

В такой перспективе история мира должна прочитываться не столько как поспешное забвение законов природы и погружение в «бездны удовольствия», а скорее как постепенное высвобождение из тисков первобытных необходимостей[403]. Изначально человека угнетали всевозможные насущные нужды; искусства и науки (τέχναι и ἐπιστῆμαι) дали ему возможность избавиться от этого гнета и суметь лучше заботиться о себе: он научился ткать одежду, строить дома. И каково ткацкое искусство рядом с использованием шкур животных, каково искусство строителя рядом с пещерными укрытиями, такова и любовь к мальчикам рядом с отношениями с женщинами. Эти отношения были необходимы сразу, чтобы род не угас. Любовь же к мальчикам возникла на довольно позднем этапе и не вследствие упадка, как полагал Харикл, а, наоборот, вследствие возвышения людей к большему любопытству и знанию. Ведь как только люди, обучившись стольким полезным умениям, решили уже ничего не упускать в своих изысканиях, тут же родилась философия, а с нею – и педерастия. Оратор Псевдо-Лукиана не вдается в объяснения по поводу этого парного рождения, но речь его достаточно наполнена знакомыми отсылками, чтобы ее без труда понял любой читатель. Ее имплицитной основой служит противопоставление передачи жизни посредством сношения