Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер Страница 51

animam cognoscere cupisco. Nihil – nec plus? Nihil. (Бога и душу я бы хотел познать. И больше ничего? Ничего.) На протяжении тысячи лет это было главным интересом. Революционер-буржуа ведом иначе направленным интересом. Он хочет познать «природу». Какую природу? Не иудеохристианское Творение и не греческий фюсис; не «божественное произведение», в котором открывается «Его» воля, и не тот космический организм, в котором судьба отводит каждой вещи ее место. Поле, в котором ведет исследования революционный буржуа, – это поле неодушевленных движений.

Стало быть, не слишком интересное поле. Что ищут? Можно, разумеется, сказать, что поиск направлен на то, чтобы произвести орудия труда и машины, чтобы подчинить безжизненные предметы нашей воле. Это интересно, потому что позволяет нам меньше трудиться и больше потреблять. Но говорить так означает угодить в анахронизм. Революционер-буржуа не стремился к индустриальной революции. Она оказалась обстоятельством, которое нельзя было предвидеть за двести лет до этого. Его исследование было «чистым» и незаинтересованным. Он повернулся спиной к интересным проблемам, а счастье и страдание, несправедливость и войну, любовь и ненависть отдал на откуп ненаучных дисциплин, таких как религия, политика и искусства.

Отвернуться от проблем, которые интересуют человека, посвятив себя неинтересным предметам, – это «гуманистический» жест. Потому что неинтересные предметы (те, в которых человек не «принимает участия») сохраняют «дистанцию». Они всего лишь объекты, а человек – субъект. Он располагается в «трансцендентном» месте напротив этих наличных объектов. Благодаря этому он может познавать «объективно». По отношению к вещам вроде камня и звезды человек словно Бог. Он не является им по отношению к таким вещам, как соборы, болезни и войны, потому что с этими вещами он спутывается, они его интересуют. «Объективное» познание – цель гуманизма. В таком познании человек встает на место Бога. В этом состоит «гуманистический» жест, а также жест буржуазного исследователя.

Но это еще не весь жест. Движения неодушевленных предметов можно математически смоделировать, а интересные проблемы – тоже можно, но не до такой степени. Математизация – это древний, не буржуазный идеал. В самом начале она была связана с музыкой, чудом и магией. Математизация поначалу была жестом игры на лире и флейте. И всё-таки этот жест изменился. Он превратился в жест считывания. В исламе природа – это написанная Богом книга, и написана она на языке чисел (арабское слово maqtub означает «письмо» и «предначертанное»). Благодаря Богу человек может расшифровать эту книгу. За бессвязными числами природы он отыщет простые алгоритмы. Революционер-буржуа стремится математически смоделировать движения неодушевленных предметов как раз в такой, «исламской» форме. У него жест поиска – это в то же время жест расшифровки, и как раз благодаря этому аспекту его исследование стало «точным».

Резюмируем: революционная буржуазия наложила на наше общество отпечаток своего жеста (обращение с неодушевленными предметами) примерно в XVI столетии. Поэтому он стал жестом так называемого чистого исследования. Таким образом был открыт новый тип «природы», и природа эта позволяет направить поиски на объективное и точное познание. Человек превратился в трансцендентного субъекта этой природы. Жест трансцендентного субъекта – это жест наук о природе, и он служит образцом для всех наших жестов. Но этот жест вот-вот изменится. «Кризис».

При этом удивляет только, что кризис наступил столь поздно. Потому что буржуазная природа расширяется и становится всё интереснее. В современную эпоху примерно в следующем порядке она присоединила к себе сначала живое существо, затем человеческий дух и, наконец, общество (биология, психология и социология) – словом, интересные вещи. И стало до боли ясно, что подобная экспансия «природы» вновь поставила под вопрос «чистоту» исследования. Познание, к которому стремятся биология, психология, социология и экономика (вместе с так называемыми науками о духе), выходит не таким уж «объективным» и не таким уж «точным. «Чистый» дух поиска оказывается не столь уж и пригодным для подобных вещей. Это стало до боли понятно уже по крайней мере двести лет назад. Но тогда кризис не разразился. Потому что тем временем наступила промышленная революция. Революция эта показала, насколько уместен «чистый» жест поиска, когда речь идет о неодушевленных предметах. Но промышленная революция уже усвоена, а кризис «чистого» исследования только начинается. Из-за того, что он наступил поздно, он грозит стать тем опаснее.

Теперь понятно, что объективность и точность – это «идеалы» (для буржуазной идеологии); что таких вещей, как «чистый дух» и «чистое познание», не существует; что научное исследование не может быть тем, чем оно должно быть по воле буржуазии, то есть жестом трансцендентного духа; и что оно не может закончиться техническим манипулированием объективной природой извне, в чем и состоит идеал буржуазии. В настоящее время мы видим, на какой способ быть обречена наука: она есть человеческий жест, который погружен в мир и заинтересован в том, чтобы изменить его сообразно тому, что необходимо для человека, сообразно тому, чего он желает и о чем грезит. Кризис жеста поиска в том и состоит, что мы не можем этого не замечать.

Жест поиска объективного и точного познания вот-вот станет невозможным. С другой стороны, мы можем наблюдать зарождение жеста поиска нового типа.

Объективного познания хотят достичь посредством жеста приведения в соответствие познающего субъекта – познаваемому объекту. Предполагается при этом, что субъект и объект – это отличные друг от друга единства, которые сошлись друг с другом в жесте познания. Научное исследование не «беспредпосылочно»: упомянутая дистинкция составляет его предпосылку – предпосылку, проблемный характер которой признают по меньшей мере со времен Декарта, это нам уже ясно. Неясно, как возникает соответствие «ума и вещи», «мыслящей и протяженной вещи», и Декарт стал говорить о содействии со стороны Бога (concursus Dei). Но признание этого основополагающего затруднения не помешало исследователю веками стремиться к идеалу объективности. В настоящее время это затруднение стало непреодолимым.

Жест поиска в настоящее время всё очевиднее показывает, что субъект и объект постоянно проникают друг в друга. Субъект – всегда субъект какого-то объекта, а объект – всегда объект какого-то субъекта; нет ни субъекта без объекта, ни объекта без субъекта. Познание – это не встреча субъекта с объектом. Оно есть конкретное отношение, из которого лишь абстрактным образом можно абстрагировать, извлечь некий субъективный и некий объективный полюса. Субъект и объект – это абстрактные экстраполяции некоторого конкретного отношения. «Трансцендентный дух» и «объективно данный мир» – это идеологические понятия, которые были экстраполированы из конкретной действительности – той действительности, которая есть мы сами и в которой мы есть.

Это показывает сам жест поиска. В физике он показывает, насколько жест поиска порождает, определяет и меняет искомый объект. В психологии