История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко Страница 50

тип осуществляющейся здесь власти [autorité]. С его точки зрения, отношения между мужчиной и женщиной – это, очевидным образом, отношения неравенства, поскольку роль мужчины предполагает управление женщиной (противоположная ситуация – которая может возникнуть по ряду причин, – «противоречит природе»)[347]. В то же время это неравенство необходимо тщательным образом отличать от трех других типов неравенства: неравенства, разделяющего раба и господина (ибо женщина – существо свободное), неравенства, разделяющего отца и его детей (и являющегося предпосылкой власти [autorité] типа царской) и, наконец, неравенства, которое разделяет внутри государства граждан руководящих и граждан руководимых. Действительно, если власть мужа над женой более слабая, менее тотальная, чем в отношениях первого и второго типа, она вместе с тем не имеет и того лишь временного характера, который мы находим в «политических» отношениях в строгом смысле этого слова, то есть в отношениях, имеющих место между свободными гражданами в государстве; ибо в свободном политическом сообществе [constitution libre] граждане по очереди являются руководителями и руководимыми, тогда как в доме мужчина должен всегда сохранять положение начальствующего[348]. Неравенство существ свободных, но неравенство окончательное и основанное на различии по природе. Именно в этом смысле политическая форма отношения между мужем и женой будет аристократией: правлением, при котором руководит всегда лучший, но так, что каждый при этом получает свою часть власти [autorité], свою роль и функции пропорционально своим заслугам и достоинству. Власть [pouvoir] мужа над женой, как говорится в «Никомаховой этике», «представляется аристократией (то есть властью лучших), ибо муж имеет власть сообразно достоинству (kat’axian) и в том, в чем мужу следует»; откуда вытекает – как при любом аристократическом правлении, – что муж предоставляет жене часть власти в областях, где она компетентна (стремясь всё делать самостоятельно, муж превратил бы свою власть в «олигархию»)[349]. Отношение к женщине задается, таким образом, как вопрос справедливости, напрямую связанный с «политической» природой матримониальной связи. Отношение, связывающее отца и сына, говорится в «Большой этике», не может быть отношением справедливости, по крайней мере до тех пор, пока сын еще не обрел независимость, поскольку сын есть только «как бы некая часть отца». Также не может идти речь о справедливости в отношениях слуги и господина, если только не иметь в виду некую внутреннюю для дома и чисто экономическую справедливость – «домашнее справедливое». Иначе обстоит дело по отношению к женщине; очевидно, женщина есть и всегда будет ниже мужчины, и справедливость, которая должна регулировать отношения между супругами, не может быть такой же, как та, что царит между гражданами; но в то же время, по причине их сходства, муж и жена должны находиться в отношении, которое «очень близко к политической справедливости»[350].

Между тем в том фрагменте «Экономики», где идет речь о подобающем для мужа половом поведении, автор, как кажется, ссылается на совершенно иной тип справедливости; повторяя пифагорейский мотив, он подчеркивает, что жена «в доме подобна просительнице и существу, уведенному от родного очага». И в то же время при более внимательном рассмотрении складывается впечатление, что эта отсылка к фигуре просительницы – и, в более общей форме, к тому факту, что женщина рождена под другим кровом и что в доме мужа она не «у себя дома», – предназначается не для того, чтобы определить тип отношений, который должен иметь место между мужчиной и его супругой. Об этих отношениях – в их позитивной форме и в их соотнесенности с неэгалитарной справедливостью, которой они должны регулироваться, – косвенно уже упоминалось в предыдущем пассаже текста. Можно предположить, что автор, отсылая здесь к фигуре просительницы, напоминает о том, что сам по себе факт брака не дает жене возможности требовать половой верности от своего мужа, но что тем не менее существует нечто, что в ситуации замужней женщины предполагает со стороны мужа наличие сдержанности и самоограничения; речь идет как раз о занимаемой женой позиции слабости, которая отдает ее во власть доброй воли мужа, как просительницу, уведенную из родного дома.

Что же касается природы этих несправедливых действий, на основе текста «Экономики» очень нелегко уточнить, в чем она состоит. Это – thuraze sunousiai, «внешние общения». Слово sunousiai может обозначать отдельный половой контакт; оно может также обозначать «отношения», или «связь». Если бы это слово здесь нужно было взять в его наиболее узком смысле, то несправедливостью по отношению к супруге оказался бы любой половой акт, совершенный «вне дома», – требование, кажущееся весьма маловероятным в тексте, который достаточно близко следует общераспространенной морали. Напротив, если мы придадим слову sunousia более общее значение «связи», мы увидим, почему в данном случае в осуществлении соответствующей власти имела бы место несправедливость – коль скоро речь идет о власти, которая должна предоставлять каждому то, что ему причитается, в соответствии с его достоинством, заслугами и статусом: внебрачная связь, сожительство и, возможно, незаконнорожденные дети – всё это представляет собой серьезное покушение на уважение, которое должно оказывать супруге. Во всяком случае, всё, что в половых отношениях мужа угрожает привилегированной позиции его жены в аристократическом правлении домом, является способом скомпрометировать соответствующую этому правлению необходимую и сущностную справедливость. Если мы будем понимать формулу из «Экономики» именно таким образом, она в своем конкретном значении оказывается весьма близкой к тому, что имеет в виду Ксенофонт в том месте, где Исхомах обещает своей жене – при условии, что она будет вести себя хорошо, – никогда не покушаться на ее привилегии и статус[351]. Можно, впрочем, заметить, что в идущих непосредственно вслед за этим строках появляются мотивы, очень близкие к ксенофонтовским: ответственность мужа в деле нравственного формирования своей супруги и критика прихорашивания (kosmētis) как лжи и обмана, которых следует избегать в отношениях между супругами. Но в то время как Ксенофонт делает из воздержности мужа стиль, свойственный бдительному и мудрому хозяину дома, аристотелевский текст, очевидно, вписывает ее в множественную игру различных форм справедливости, которые должны регулировать отношения между людьми в обществе.

Представляется затруднительным определить в точности, какие виды полового поведения автор «Экономики» разрешает или запрещает мужу, желающему хорошо себя вести. Тем не менее складывается впечатление, что воздержность мужа, какова бы ни была ее конкретная форма, вытекает не из личной связи между супругами и, очевидно, не предписывается мужу так, как можно требовать строгой верности от супруги. Контекст, в котором муж обязан признавать за женой соответствующую привилегию, – это контекст неэгалитарного распределения функций и властных полномочий; и именно через добровольное отношение (основанное на интересе или на мудрости) муж – как человек, умеющий управлять в условиях аристократической власти, – сможет признать за каждым то, что