История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко Страница 48

Тема, которую он затрагивает последней, – его собственное потомство и необходимость рода, в котором нет незаконных детей и который может претендовать на весь блеск благородного происхождения и непрерывность генеалогии, восходящей к богам: «Относительно детей я также не разделял мнения большинства царей. Я считал, что не следует одних детей иметь от низкой женщины, а других – от благородной, одних оставлять незаконнорожденными, а других – законными. Я хотел, чтобы все могли возвести свое происхождение, как по отцу, так и по матери, среди смертных – к моему отцу Эвагору, среди полубогов – к Эакидам, среди богов – к Зевсу, и чтобы никто из мною рожденных не был лишен права на такое благородное происхождение»[324].

Еще одна причина, по которой, с точки зрения Никокла, следует быть воздержным, связана с тем, что между управлением государством и управлением домом существует неразрывность и взаимное подобие. Эта неразрывность определяется двумя способами. Прежде всего, через принцип, по которому необходимо соблюдать любые союзы (koinōniai), которые удалось создать с другим; Никокл, таким образом, не хочет поступать так, как делают некоторые мужчины, соблюдающие прочие взятые на себя обязательства, но ведущие себя неправо по отношению к своей жене, с которой в то же время они создали союз на всю жизнь (koinōniai pantos tou biou); поскольку мы считаем, что не должны испытывать горе, причиной которого была бы супруга, не следует заставлять супругу переживать горькие минуты по причине получаемых нами удовольствий; суверен, желающий быть справедливым, должен быть справедлив со своей собственной женой[325]. Но есть также неразрывность и определенный изоморфизм между правильным порядком, который должен царить в доме монарха, и порядком, который должен главенствовать в том, как он осуществляет правление над народом: «Хорошие правители должны стремиться к тому, чтобы дух согласия правил не только в государствах, которыми они руководят, но также и в их собственном доме и во владениях, где они живут; ибо все эти дела требуют власти над собой [maîtrise de soi] и справедливости»[326].

Связь между воздержностью [tempérance] и властью [pouvoir], на которую Никокл ссылается на протяжении всего текста, понимается главным образом как сущностное отношение между господством [domination] над другими и господством над собой – в соответствии с общим принципом, заявленным уже в первой речи, той, которая адресована Никоклу: «Властвуй над собой (archē sautou) ничуть не меньше, чем над другими; считай, что самое высокое проявление царственных качеств состоит в том, чтобы не быть рабом никаких удовольствий, а напротив, управлять своими страстями еще больше, чем гражданами»[327]. Никокл начинает с упоминания об этой власти над собой как моральном условии управления другими и приводит доказательство того, что сам он такой властью обладает: он не уподобился тем многочисленным тиранам, которые используют свою власть, чтобы силой завладеть женами или детьми других; он напомнил себе, сколь сильно мужчины дорожат своими женами и своим потомством и сколь часто политические кризисы и революции имели место в результате злоупотреблений такого рода[328]; он в итоге сделал всё возможное, чтобы избежать подобных упреков. Каждый имел возможность убедиться, что с того дня, когда в руках Никокла оказалась верховная власть, он не имел физической связи «ни с кем, кроме своей жены»[329]. В то же время у Никокла есть и более позитивные основания для того, чтобы быть воздержным. Прежде всего, он хочет дать своим согражданам некий пример; не следует, очевидно, думать, что он предлагает жителям своей страны практиковать половую верность так же, как это делает он сам; он, очевидно, не намеревается превращать свой случай в общее правило; строгость его собственных нравов следует понимать как некое общее побуждение к добродетели и некую модель против распущенности, всегда вредной для государства[330]. Об этом принципе общей аналогии между нравами государя и нравами народа упоминалось в речи к Никоклу: «Дай в качестве примера другим твою собственную уравновешенность (sōphrosunē), помня, что нравы (ēthos) народа похожи на нравы того, кто им управляет. И когда ты убедишься, что твои подданные обрели достаток и более культурные нравы (euporōterous kai sōphronesterous gignomenous) благодаря твоим заботам (epimeleia), ты получишь свидетельство ценности своей царской власти»[331]. В то же время Никокл не хочет довольствоваться задачей сделать массы похожими на него самого; он хочет одновременно – но так, чтобы одно не входило в противоречие с другим, – выделиться на фоне остальных, на фоне элиты и на фоне доблести самых доблестных. Это – одновременно и моральная формула примера (быть образцом для всех, будучи лучше самых лучших), и политическая формула конкуренции за личную власть внутри аристократической формы правления, и принцип стабильного основания для мудрой и умеренной тирании (быть в глазах народа носителем большей доблести, чем самые доблестные); «Я убедился, что большинство людей властвуют в целом над своими действиями [sont maîtres de l’ensemble de leur actes], однако даже лучшие не способны одержать победу над желаниями, которые пробуждают в них юноши и женщины. Поэтому я решил показать, что могу сохранять твердость там, где требуется превзойти не только толпу, но также и тех, кто гордится своей добродетелью»[332].

В то же время необходимо понимать, что политическая ценность этой добродетели-доблести [vertu], функционирующей как пример и являющейся признаком превосходства, проистекает не просто из того факта, что речь идет о неком достойном с точки зрения всех поведении. Эта добродетель, на самом деле, демонстрирует подвластным государя форму отношения, которое государь поддерживает с самим собой, – важный политический элемент, поскольку именно отношение к себе модулирует и направляет то, как государь использует власть, осуществляемую им над другими. Таким образом, это отношение важно само по себе, в зримом блеске, с которым оно проявляется, и благодаря рациональному каркасу, который его обеспечивает. Вот почему Никокл напоминает, что его sōphrosunē прошла испытание на глазах у всех; действительно, бывают такие моменты и такие возрастные обстоятельства, когда человеку нетрудно показать, что он может быть справедливым и обходиться без денег и удовольствий; но если человек получает власть во цвете молодости, то демонстрация умеренности становится в этом случае чем-то вроде квалификационного испытания[333]. Кроме того, Никокл подчеркивает, что его добродетель является не просто фактом природы, но делом рассудка (logismos); следовательно, если он будет вести себя прекрасным образом, то не благодаря счастливому случаю и не по воле обстоятельств[334], но намеренно