История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко Страница 48

И как раз ввиду этого повышения ценности афродисий в супружеских отношениях, исходя из той роли, которая стала отводиться им в общении между супругами, всё чаще под вопросом оказывается тот привилегированный статус, который некогда присуждался любви к мальчикам.

VI. Мальчики

По сравнению с возвышенными формулировками классической эпохи в первые века нашей эры рефлексия о любви к мальчикам потеряла если не в актуальности, то по крайней мере в интенсивности, серьезности, живости. Там, где она обнаруживается, ее черты поверхностны и вторичны: обыгрывая старые темы – часто платонические, – она способствует оживлению классической культуры, но, впрочем, блекло и невыразительно. Даже когда философия пытается вернуть былой авторитет фигуре Сократа, любовь к мальчикам вместе со связанными с ней проблемами не образует активного и животрепещущего фокуса рефлексии; четыре речи Максима Тирского о сократической любви не могут предоставить аргументов в пользу обратного.

Это не значит, что сама практика исчезла или сделалась неправомочной. Все тексты ясно показывают, что она всё еще была распространена и по-прежнему рассматривалась как нечто естественное. Что-то, по всей видимости, изменилось – но не само пристрастие к мальчикам и не оценочное суждение в отношении тех, кто имел такую склонность, а способ задаваться вопросами об этом явлении. Исчезновение не самой вещи, но проблемы; падение интереса к ней; утрата значимости, некогда придававшейся этой практике в философских и этических дебатах. Несомненно, подобная «депроблематизация» имеет свои причины. Некоторые из них связаны с влиянием римской культуры. Не то чтобы римляне более прохладно, чем греки, относились к удовольствиям этого рода, но трудный вопрос о мальчиках как объектах удовольствия ставился у римлян в контексте их институтов с меньшей остротой, чем это имело место в греческом городе. С одной стороны, дети хорошего происхождения были вполне «защищены» семейным правом и общественными законами; отцы семейств были уверены, что власть, которой они располагали над своими сыновьями, будет уважаться; и знаменитый Lex Scantinia, который – как это прекрасно показал Джон Босуэлл[357] – не запрещал гомосексуальности, но защищал свободного подростка от злоупотреблений и насилия. С другой стороны – и, несомненно, одно вытекало из другого, – любовь к мальчикам практиковалась главным образом с молодыми рабами, о статусе которых не было нужды беспокоиться. Поль Вен отмечает: «Раб заменил в Риме свободнорожденного эфеба»[358]. Даже эллинизированный, даже напитанный философией, Рим, чьи поэты так любили воспевать юношей-подростков, почти не выдает никаких отголосков великого греческого умозрения на предмет любви к мальчикам.

Кроме того, формы, которые приняла в Риме педагогическая практика, и способы ее институциализации затрудняли придание отношениям с подростками ценности фактора, способствующего эффективности преподавания. Квинтилиан, говоря о моменте, когда мальчик должен переходить к учителю риторики, настаивает на необходимости проверки «нравов» преподавателя: «…ибо к этим учителям дети поступают на пороге взрослой жизни и остаются у них даже после того, как стали уже молодыми людьми; поэтому нужно особенно печься о том, чтобы чистота наставника оберегала их от всяческого вреда в более нежные годы, а в более зрелые авторитет его удерживал от дикого своеволия»; и нужно поэтому, чтобы учитель «питал в отношении своих учеников отцовские чувства и воспринимал себя как бы местоблюстителем тех, кто доверяет ему своих отпрысков»[359]. В более общем плане определенное снижение значимости личных отношений дружбы (φιλία), как и повышение ценности брака и аффективной связи между супругами, конечно, немало способствовало тому, что любовное отношение между мужчинами перестает быть фокусом интенсивных философских и этических дискуссий.

Тем не менее остаются три важных текста: диалог Плутарха о любви, более поздний диалог, приписываемый Лукиану, и четыре речи Максима Тирского о сократической любви. Этот последний текст можно оставить в стороне, но не по причине его риторического и искусственного характера – «Две любви» Псевдо-Лукиана едва ли чем-то в этом отношении отличаются, а воспроизведение древних тем в академических упражнениях – характерная черта эпохи. Но текст Максима Тирского в основном посвящен – это и делает его традиционным – различению и сравнению в отношениях между мужчинами двух видов любви: той, которая прекрасна и справедлива, и той, которая не такова[360]. Это разграничение Максим Тирский в русле платонической традиции совмещает с противопоставлением между подлинной любовью и тем, что есть всего лишь ее мнимое подобие. Исходя из этого, он развивает систематическое и традиционное по характеру сопоставление двух видов любви. По своим внутренним качествам одна любовь отличается добродетелью, дружбой, скромностью, искренностью, постоянством, другая – бесчинством, ненавистью, бесстыдством, неверностью. По разному образу жизни, характеризующему их, одна – эллинская и мужественная, другая – женственная и варварская. Различны, наконец, и действия, в которых выражаются две любви: в одном случае любящий проявляет заботу о любимом, сопровождает его в гимнасий, на охоту, в битву и даже в смерти следует за ним, но не ищет его общества в ночи или в каком-либо безлюдном месте; в другом же случае любящий солнца бежит, ночного мрака ищет и безлюдья и избегает быть увиденным с любимым[361].

Совсем по-другому построены диалоги о любви Плутарха и Псевдо-Лукиана. Их эротика, правда, тоже бинарна и компаративна, и речь по-прежнему идет о различении двух форм любви и взаимном противопоставлении их ценностной основы. Но на сей раз сравнение уже не осуществляется в рамках одного эроса, преимущественно или даже полностью представляемого мужской любовью, чтобы выявить в ней две морально неравноценные формы, а исходит из двух форм отношений, которые различны по природе: отношений с мальчиками и отношений с женщинами (а именно таких, какие можно иметь со своей законной женой в рамках брака); и как раз в отношении этих двух заведомо различных форм будет ставиться вопрос о моральных ценности, красоте и превосходстве. Вытекающие отсюда следствия заметно изменят подход к эротике: любовь к женщинам и особенно брак будут с полным правом отнесены к сфере эроса и его проблематизации; последняя будет опираться на естественное противопоставление любви к собственному полу и любви к другому полу; наконец, этическая валоризация любви уже не сможет производиться через элизию физического удовольствия.

Вот парадокс: именно вокруг вопроса об удовольствии сложилась в греческой Античности рефлексия о педерастии; и вокруг этого же самого вопроса ей суждено было прийти в упадок. Наиболее активной зоной определения стилистики моральной жизни постепенно станет брак как индивидуальная связь, способная вобрать в себя отношения удовольствия и придать им позитивную ценность. Это не переведет любовь к мальчикам в разряд обреченных тем. Она найдет еще много способов выражения в поэзии и искусстве. Но при этом