Сказка и миф. Тайны народных поверий - Александр Николаевич Афанасьев Страница 46

его громовой стрелой, дьяволу хорошо было известно, что Перун побивает всех чертей, сколько ни рыщет их по белу свету[522]. Плотник безбоязненно продолжал читать свой молитвенник. Когда очередь пугать дошла до него, – он сел на тележку, покинутую Лаумой, взял в руки ее кнут, поехал к избушке и запел, подражая Ламе: «пич-пач! живее железная тележка, проволочный кнут!» Перун и дьявол так струсили, что совсем убежали, оставив плотника хозяином избы[523]. Лаума соответствует нашей Бабе-яге; она такая же старая и злая баба, проживающая в лесу; ее страшный кнут и сама собой едущая тележка – тоже, что толкач и ступа Бабы-яги. Близкая связь Лаумы с явлением грозы очевидна из названия громовой стрелки – сосцом Лаумы (Láumes papas).

Богатыри-великаны, представители весенних гроз, являются и в сказке о Летучем корабле[524]. Содержание исполнено многих любопытных указаний, раскрывающих перед нами старинные поэтические воззрения на природу. Герой сказки отправляется добывать несказанную красавицу; странствование в ее далекое царство он совершает на летучем корабле, а чтобы получить невесту – должен, следуя обычному приему, совершать разные трудный задачи, в исполнении которых ему помогают могучие товарищи. Летучий корабль подобно птице, может носиться по воздушным пространствам с изумительной скоростью; по свидетельству одной сказки, он находится во власти мифического старика, наделенного чудовищными бровями и ресницам. Чтобы вызвать появление этого корабля, герой ударяет в дуб, дерево, посвященное Перуну, и это напоминает нам об одном из Семи Симеонов: взял Симеон топор, срубил громадный дуб, – тяп да ляп – и сделал корабль, который мог плавать и по воде, и под водою. Вообще сказка о Семи Симеонах, по содержанию своему, родственна со сказкой о Летучем корабле: это только разные вариации одного и того же эпического предания. Другие народы также знают о летучем корабле. В норвежских сказках упоминается о кораблике, который так мал, что его можно в карман спрятать, но который тотчас же вырастает в большое судно, как скоро поставить на него ногу, и свободно несется через горы и долы по воздуху; упоминается еще о лодке с такой рукояткой, что если приподнять ее слегка – подует попутный ветер, а приподыми выше – и зашумит буря[525]. Летучий корабль – тоже самое, что и ковер-самолет, т. е. метафора облака или тучи, носимой по поднебесью буйными ветрами. Не случайно наш поэтический язык удержал за легкими, всегда подвижными облаками постоянный эпитет ходячих. Их стремительный полет, в период образования языка, породил много метафорических названий, основанных на весьма близких и понятных тогдашнему человеку уподоблениях. Быстронесущееся облако представлялось и ковром-самолетом, и птицею, и окрыленным конем, и летающим кораблем. Представление облака и тучи – кораблем возникло одновременно с представлением неба – морем, и тем легче было возникнуть этой метафоре, что, на основании живого впечатления, производимого подвижностью облака и парусного судна, оба эти понятия одинаково уподоблялись птице. До сих пор народные песни сравнивают лодки с чайками, а корабли с лебедями; корабль Соловья Будимировича назывался соколом; то же название присвоено былиной и кораблю новгородского гостя Садка.

Один из списков размариваемой теперь сказки заменяет летучий корабль крылатым конем: замена, нисколько не противоречащая смыслу предания; это только другой образ, а заключенное в нем понятие остается то же самое. Крылатый конь – символ порывистого ветра, бури и громоносной тучи; с другими же дополнительными эпитетами – огненный, золотой – символ солнца. В старинном византийском романе, встречающемся в наших рукописях под названием «Девгениева жития», упоминаются три волшебных коня, рекомые: Ветреница, Гром и Молния[526]. Богатырские кони наших былин и сказок с такой легкостью и быстротой скачут с горы на гору, через моря, озера и реки, отличаются такой величиной, силой и предвиденьем, что нимало не скрывают своего мифического происхождения и сродства с обожествленными явлениями природы. Русские и сербские сказки нередко говорят о крылатых конях; таков был бурый конь Дюка Степановича. По выражению болгарской пословицы, ветер носится на белой кобыле; а в хорутанской приповедке[527] мо́лодец, отыскивая свою невесту и не дознавшись о ней ни у Солнца, ни у Месяца, приходит на луг, где паслась бурая кобыла – «to je bila bura ili veter» (сравни слова: бурый и бурный), и прячется под мост; когда прибежала кобыла пить воду, мо́лодец выскочил, сел на нее верхом, и она быстрее птицы примчала его в великанские города. В венгерской сказке[528] мо́лодец, ищущий свою невесту, обращается к Ветру, и тот дает ему коня-вихря (Windpferd), бегущего со скоростью мысли; в норвежских же и немецких сказках Ветер сам переносит юношу в ту далекую страну, куда скрылась его красавица. Очутившись в царстве Вил, герой хорутанской приповедки три ночи должен был прятаться от враждебных покушений: первую ночь он проводит в хвосте бурой кобылицы, другую – в ее гриве, а третью – в ее подкове. Соответственно тому, в наших сказках мальчик-с-пальчик (молния) прячется в лошадином ухе; а добрый молодец, победитель Змеев (т. е. Перун, громитель туч) влезает в голову сивки-бурки: в одно ухо войдет, в другое выйдет – и сделается необоримым силачом и красавцем. В переводе на общепонятный язык, смысл этих метафорических выражений таков: молния скрывается в голове гигантского коня-тучи, и выходя оттуда, является глазам смертного во всем торжестве своей блестящей красоты и всесокрушающей силы. В этом уподоблении бурной дождевой тучи коню кроется объяснение многих эпических подробностей, по свидетельству которых: а) чудовищные Змеи разъезжают на конях; б) сказочные герои находят богатырских жеребцов и кобылиц внутри гор (в тучах), а в) самые богатырские кони пьют медовую сыту (мед = дождь[529]), носят при себе в пузырьках живую и целящую воду[530] и ударом своих копыт выбивают подземные ключи[531]. Недалеко от Мурома – там, где бьет родник, явившийся по преданию из-под копыт богатырского коня Ильи Муромца, поставлена часовня во имя Ильи Пророка, на которого народное суеверие перенесло древние атрибуты Перуна. Происхождение святых колодцев, пользующихся особенным религиозным уважением на всем пространстве земель, заселенных славянами и немцами, приписывается громовым ударам. Все это невольно приводит на память крылатого коня Пегаса, который носил Зевсовы горы и молнии, и ударяя своими легкими ногами, творил новые источники живой воды. Народные сказки нередко говорят о морских кобылицах, выходящих из глубины вод; купаясь в молоке этих баснословных кобылиц, добрый мо́лодец становится юным, могучим и красивым, а враг его, делая то же самое погибает смертью. Как вместилища дождевых потоков, тучи не редко уподоблялись морю; отсюда легко объясняется, почему мифическим кобылицам