История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко Страница 24

отношениям господства, иерархии и авторитета, которые в качестве мужчины – свободного мужчины – индивид предполагает установить с теми, кто ему подчинен. И лишь при соблюдении этого условия «этической мужественности» [ «virilité éthique»] индивид, следуя модели «общественной мужественности» [ «virilité sociale»], сможет задать меру, подобающую в осуществлении «половой мужественности» [ «virilité sexuelle»]. В использовании своих мужских удовольствий необходимо быть мужественным по отношению к самому себе в той же мере, в какой мужчина мужественен в своей общественной роли. Воздержность есть в полном смысле слова добродетель мужчины.

Это, конечно, не означает, что женщины не должны быть воздержными, что они неспособны к enkrateia или что им неведома добродетель sōphrosunē. Но у них эта добродетель всегда некоторым образом соотнесена с мужественностью. Эта референция институциональна, поскольку для женщин воздержность оказывается обязательной в связи с их зависимым, от семьи и от мужа, статусом и с их детородной функцией, обеспечивающей продолжение имени, передачу по наследству имущества, дальнейшую жизнь полиса. Эта референция, кроме того, структурна, поскольку для того чтобы иметь возможность быть воздержной, женщина должна установить с самой собой определенные отношения превосходства и господства, которые по своему типу есть отношения мужественности. Показательны слова Сократа в «Домострое» у Ксенофонта; услышав, как Исхомах восхваляет достоинства своей супруги, которую он сам воспитал, Сократ заявляет: «Клянусь Герой, вот свидетельство того, что у жены твоей мужественная душа (andrikē dianoia)». В ответ на это Исхомах, предваряя рассказ о том, как он учил жену держать себя без кокетства, добавляет еще одну реплику, в которой прочитываются две основные составляющие этой добродетельной мужественности женщины – личная сила души и зависимость по отношению к мужчине: «Я хочу рассказать тебе еще и о других проявлениях силы ее души (megalophrōn) и показать, как она немедленно подчинялась, услышав мои советы»[156].

Аристотель, как известно, подверг критике сократовский тезис о принципиальном единстве добродетели и, следовательно, об идентичности добродетели у мужчин и у женщин. В то же время, говоря о женских добродетелях, он не описывает добродетели, которые были бы строго женскими; добродетели, которые он признает у женщин, определяются с помощью референции к некой сущностной добродетели, обретающей полную и законченную форму у мужчины. Причину же этому Аристотель видит в том, что отношение, существующее между мужчиной и женщиной, – «политическое»: это отношение между властвующим и подчиненным. Для правильной упорядоченности этого отношения необходимо, естественно, чтобы оба были причастны к одним и тем же добродетелям; но каждая из сторон будет причастна к ним по-своему. Начальствующий, то есть мужчина, «обладает нравственной добродетелью во всей полноте», в то время как тому, кем управляют, и в частности женщине, достаточно «обладать ею настолько, насколько это соответствует его доле участия в решении общих задач». У мужчины, таким образом, воздержность и храбрость являются полной и завершенной добродетелью «начальствования»; у женщины же это – добродетели «подчинения». Это означает, что в мужчине эти добродетели имеют реализованную и завершенную модель и одновременно принцип собственного воплощения в действии[157].

Тот факт, что воздержность по структуре мужественна, имеет еще одно следствие, симметричное и обратное по отношению к предыдущему: невоздержность как противоположный полюс связана с пассивностью, которая роднит ее с женским началом. Действительно, быть невоздержным означает быть в состоянии не-сопротивления по отношению к силе удовольствий, занимать позицию слабости и подчинения; это значит быть неспособным сохранять по отношению к себе позицию мужественности, дающую возможность быть сильнее самого себя. В этом смысле мужчина, влекомый удовольствиями и желаниями, мужчина, которому свойственны не-воздержность [non-maîtrise] (akrasia) и распущенность (akolasia), – это мужчина, характер которого можно назвать женским, причем по самой сути своей в отношении его самого это справедливо еще больше, чем в отношении других. В опыте сексуальности, подобном нашему, где мужское и женское фундаментально противопоставлены друг другу, женственность мужчины воспринимается как трансгрессия, реальная или виртуальная, его половой роли. Ничто не побуждает нас назвать того или иного мужчину женоподобным на основании того, что любовь к женщинам постоянно толкает его к излишествам, – разве что мы решим проделать специальную работу, связанную с расшифровыванием и выявлением «латентной гомосексуальности», скрывающейся за его нестабильным и множественным отношением к женщинам. Для греков, напротив, принципиальной является оппозиция между активностью и пассивностью, и именно она характеризует область полового поведения как область морального позиционирования. Ясно, почему в этой ситуации мужчина может предпочесть любовные отношения с мужчинами, и никому, однако, не придет в голову заподозрить его в женственности, если он при этом активен в половых отношениях и активен в моральной власти [maîtrise] над самим собой. И наоборот, мужчина, который в недостаточной мере является хозяином над своими удовольствиями – кого бы он при этом ни выбирал в качестве своего объекта, – рассматривается как «женственный». Разграничительная линия между мужчиной мужественным и мужчиной женоподобным не совпадает с принятой у нас оппозицией между гетеросексуальностью и гомосексуальностью; она также не сводится к оппозиции между активной и пассивной гомосексуальностью. Она обозначает различие в позиции по отношению к удовольствиям; и традиционные знаки этой женственности – лень, вялость, отказ от требующих определенных усилий занятий спортом, вкус к духам и украшениям, изнеженность (malakia) и т. д. – будут в целом принадлежностью не того, кого в XIX веке назовут «инвертом», а того, кто идет на поводу у манящих его удовольствий; такой человек в равной мере находится в подчинении у своих собственных аппетитов и починяется аппетитам других. Увидев прихорашивающегося пышно одетого юношу, Диоген раздражается; но он считает, что эта женская манера держать себя может свидетельствовать как о вкусе к женщинам, так и о вкусе к мужчинам[158]. Для греков полюс нравственной негативности соотносится, конечно же, не с любовью к обоим полам и не с предпочтением своего пола другому, но с пассивностью по отношению к удовольствиям.

3. Эта свобода-власть [liberté-pouvoir], характеризующая тип бытия воздержного человека, не может быть понята вне определенного отношения к истине. Быть господином над своими удовольствиями и подчинять их logos’y – одно и то же: воздержный, говорит Аристотель, желает лишь того, что ему «предписывает верное суждение (orthos logos)»[159]. Хорошо известна развившаяся на основе сократической традиции и растянувшаяся на века дискуссия о роли познания – для добродетели в целом и для воздержности в частности. Ксенофонт в «Воспоминаниях о Сократе» напоминает сократовский тезис, согласно которому невозможно разделить науку и воздержность; тем, кто упоминает о возможной ситуации, когда человек знает, что должно делать, и всё-таки поступает противоположным образом, Сократ отвечает, что невоздержные [intempérants] всегда одновременно невежественные [ignorants], поскольку в любом случае люди, «делая выбор из представляющихся им возможностей,