История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко Страница 17

ты и откуда идешь (как ночные стражи: „Покажи-ка пропуск“). А есть ли у тебя разрешение от природы, которое положено каждому представлению, чтобы быть допущенным?“»[123] Следует, однако, уточнить, что контрольная точка относится не к происхождению представления и не к самому его объекту, но к одобрению, которое нам надлежит ему предоставить или не дать. Как только то или иное представление приступает к уму, начинается работа различения, διάκρισις, которая будет заключаться в приложении к нему знаменитого стоического принципа, определяющего разграничение того, что от нас не зависит, и того, что зависит. В первом случае представления не будут допущены, коль скоро они за рамками нашего понимания; они будут отвергнуты как не могущие сделаться объектами «желания» или «отвращения», «склонности» или «неприязни». Такой контроль есть проверка самообладания и гарантия свободы: способ на постоянной основе обеспечить, чтобы человек не привязывался к чему-то, что ему неподвластно. Постоянно проявлять бдительность в отношении своих представлений, проверять их показатели подобно тому, как удостоверяют подлинность монет, не означает доискиваться глубинного истока той или иной идеи (как будет свойственно христианской духовности); это и не попытка расшифровать некий тайный смысл представления по ту сторону явного; это означает соизмерять соотношение между собою и тем, что представляется, имея в виду допускать в отношение к себе только то, что может зависеть от свободного и разумного выбора субъекта.

5. Общая цель этих практик себя, если вынести за скобки различия между ними, может быть определена поистине всеобщим принципом обращения к себе – ἐπιστροφή εἰς ἑαυτόν[124]. Эта формула, хотя и походит на платоническую, захватывает по большей части смыслы, которые ощутимо отличны от платонических. Она прежде всего должна пониматься как призыв к изменению характера действий человека. Не то чтобы он должен был полностью прекратить все другие занятия и вместо этого всецело и исключительно заниматься собою. Просто следует, занимаясь какой бы то ни было необходимой деятельностью, держать в уме, что главная цель, которую человек должен перед собой ставить, находится в самом себе, в отношении себя к себе. Подобное обращение предполагает перенастройку внимания: оно больше не должно рассеиваться в пустом любопытстве, направляемом то ли на повседневную суету и жизнь других людей (Плутарх посвятил целый трактат этому πολυπραγμοσύνη), то ли на разгадывание тайн природы, которые всего дальше от человеческого существования и того, что для последнего имеет значение (Деметрий, чьи слова приводит Сенека, считал, что природа скрывает только бесполезные тайны, а все вещи, которые человеку знать необходимо, располагает в пределах видимости и досягаемости для него[125]). Однако такое conversio ad se – это также путь, двигаясь по которому можно, избежав любых зависимостей и закабалений, в конечном счете вернуться к себе самому, словно в гавань, укрытую от бурь, или в цитадель, защищенную мощными укреплениями: «В недосягаемом месте та душа, что покинула всё внешнее и отстаивает свою свободу в собственной крепости: никакое копье до нее не долетит. У фортуны руки не так длинны, как мы думаем: ей не схватить никого, кроме тех, кто льнет к ней. Так будем держаться от нее как можно дальше»[126].

Это отношение к себе, составляющее предел обращения и конечную цель всех практик себя, еще зависит от этики властвования [maîtrise]. Однако для его характеристики моралисты не довольствуются указанием на агонистическую форму победы над некими труднопреодолимыми силами и установления неоспоримого господства над ними. Отношение это часто мыслится исходя из юридической модели владения: человек «принадлежит себе», он «сам себе господин» (suum fieri, suum esse – эти выражения часто встречаются у Сенеки)[127]; он отвечает только перед собой, он судья самому себе, sui juris; он имеет неограниченную власть над собой, которой ничто не угрожает; он держит potestas sui[128]. Но, помимо этой скорее политической и правовой формы, отношение к себе определяется и как вполне конкретное отношение, позволяющее наслаждаться собой – как некой вещью, которая в нашем владении и вместе с тем у нас перед глазами. Если обратиться к себе означает отвлечься от озабоченности внешними обстоятельствами, от забот, навязанных честолюбием, от страха перед будущим, тогда можно вернуться к собственному прошлому, вызвать его в памяти, развернуть по своей прихоти у себя перед глазами и выстроить отношение к нему, которое ничему не под силу омрачить: «…это святая и неприкосновенная часть нашей жизни, неподвластная превратностям человеческого существования, отвоеванная у царства фортуны; его не потревожат больше ни нужда, ни страх, ни внезапные приступы болезни; его нельзя ни нарушить, ни отнять; это наше единственное пожизненное владение»[129]. И опыт себя, оформляемый в подобном владении, – это не просто опыт подчинения некой силы или обуздания силы, готовой вот-вот восстать; это опыт удовольствия, получаемого от себя самого. Тот, кто в конечном счете добивается доступа к себе самому, становится для себя объектом удовольствия. Он не только довольствуется тем, что он есть, и принимает свои границы, но и «получает удовольствие» от себя самого[130]. Это удовольствие, для которого Сенека обычно использует термины gaudium или laetitia, есть состояние, которому не сопутствует и не наследует какая-либо форма телесного либо душевного расстройства; оно определяется тем фактом, что не может быть вызвано ничем из того, что от нас не зависит и, как следствие, ускользает от нашей власти; оно рождается от нас и в нас самих[131]. Равным образом оно характеризуется тем фактом, что не знает ни степеней, ни перемен, но дается «всё разом», и как только дано, никакое внешнее событие уже не может его подорвать[132]. Удовольствие такого рода может быть последовательно, признак за признаком, противопоставлено тому, что обозначается термином voluptas; последнее обозначает удовольствие, источник которого располагается вне нас и в объектах, наличие которых нам не гарантировано: таким образом, это удовольствие, само по себе шаткое, подрываемое страхом потери, и влечет нас к нему сила желания, которое может получить удовлетворение, а может и не получить. Взамен такого рода необузданных, ненадежных и мимолетных удовольствий доступ к себе способен предоставить удовольствие от себя самого, тихое и непременное. «Disce gaudere», «Научись радоваться», – говорит Сенека Луцилию; «я хочу, чтобы радость не разлучалась с тобой, хочу, чтобы она рождалась у тебя дома. И это исполнится, если только она будет в тебе самом <…> стоит тебе раз найти ее источник – и она уже не убудет <…> обрати взгляд к истинному благу и радуйся лишь тому, что твое (de tuo). Но что есть это „твое“? Ты сам, твоя лучшая часть»[133].

* * *

В рамках этой культуры