Жизнь и смерть графа Дракулы. Подлинная биография одного культурного героя - Михаил Павлович Одесский Страница 15

их призывах к «введению в литургию национального языка», по-видимому, сказывались рудименты продолжавшейся кирилло-мефодиевской традиции, и показательно, что Эммаусовский монастырь, в котором некогда по ходатайству Карла IV разрешили славянскую литургию, выступил на стороне гуситов[105]. Во-вторых, гуситы верили, что в Византии «все еще преобладала жизнь первых христиан», и даже «начали переговоры об унии с константинопольской церковью»[106]. В-третьих, гуситы (согласно их официальной декларации) требовали причастия «хлебом и вином для всех верных христиан» (хартия гуситов «Четыре Пражские статьи»)[107].

По словам авторитетного историка, «так получилось, что вскоре последователей Гуса католики стали называть утраквистами (чашниками), поскольку они принимали святое причастие под обоими видами (sub utraque specie) – хлебом и вином из чаши»[108]. Этот лозунг также объективно сближал гуситов не с католиками, а с православными, хотя объясняется он, по мнению историков, скорее социальными мотивами, так как, уравнивая правила принятия Святого причастия клиром и мирянами, тем самым «уравнивал церковников со всеми прочими социальными группами»[109].

В итоге вопросы крови приобрели в XV в. дополнительный, так сказать, «политический» характер, что небезразлично для оценки контекста биографии Дракулы.

XV в. стал для европейской цивилизации эпохой жесточайших испытаний, которые протекали в условиях напряженных этнических, культурных, конфессиональных встреч и конфликтов. Может, по этой причине XV в. оказался «мифогенным»: многие события и деятели того времени приобрели фольклорный статус.

Например, сербский князь (деспот) Вук Бранкович (ум. 1485) – по прозвищу Огненный Змей – прославился (почти в одни годы с Дракулой) как успешный полководец Матьяша Корвина, и он же «прославлен в эпических песнях. В одной из них Вуку приписывается знакомство с вилами и драконами»[110]. Р. О. Якобсон во влиятельной статье (сопоставив песни о Вуке Огненном Змее с былиной о князе-кудеснике Волхе Всеславьевиче и с исторической личностью полоцкого князя Всеслава Брячеславича, а также с общеславянским культом волка) даже пытался реконструировать «единый общеславянский эпический сюжет», основанный на «общем мифологическом наследии», в котором повествуется о государе, наделенном атрибутами оборотня и чернокнижника[111]. В. М. Жирмунский, отвергая гипотезу об общем происхождении русской былины и южнославянской песни, тем не менее был готов признать наличие в южнославянском эпосе богатырской сказки о волшебнике-змееборце и лишь недоумевал, «почему эта древняя богатырская сказка прикрепилась к историческому имени деспота Вука…»[112].

Нет надобности доказывать важность для фольклора балканских народов Марко-королевича, хотя «исследователи сербского эпоса охотно занимаются неразрешимой проблемой: почему гусляры сделали общеславянским героем вассала турецкого султана, не слишком удачливого в военных и политических делах македонского князька, сына непопулярного короля Вукашина»[113].

Притом – независимо от исторической достоверности – Марко-королевича правомерно классифицировать как фигуру не только популярную, но мессианскую. Как указывал В. М. Жирмунский (ссылаясь на классические работы М. Халанского, А. Мазона, М. Арнаудова и др.), «среди народа, в особенности в Македонии и в Болгарии, широко было распространено предание, что Марко-королевич не умер, но скрылся в горную пещеру или на остров вместе со своим конем и что придет час его возвращения, которое связывали с надеждой на освобождение от турецкого владычества». Исследователь продолжает (апеллируя к исследованиям А. Н. Веселовского):

Подобного рода мессианистические легенды слагались в разное время у народов, находившихся под чужеземным владычеством. 〈…〉 А. Н. Веселовский называет в этой связи немецкую легенду об императоре Фридрихе (Барбароссе. – Примеч. авт.), скрывающемся в горной пещере на Кифгейзере, с пробуждением которого связывалась надежда на восстановление былого величия Германии, о Карле Великом, о чешском святом короле Вячеславе, который «сидит со своими рыцарями в горе Бланике, или в Белой горе у Праги, или в горе Вышкобере, наконец, около Мельника»[114].

Следует напомнить, что и Матьяш Корвин, согласно балканской версии распространенной легенды, до поры до времени спит чудесным сном вместе с армией в чреве горы. Он открывается случайному встречному:

Скоро я встану и обнажу свою саблю. В тот же миг подует теплый ветер и вдохнет в людей жажду свободы. Всяк, кто достоин называться мужчиной, возьмется за оружие. И стар и млад – все поднимутся защищать свое отечество. И такая нагрянет сила, что людям в спешке будет не до воинских доспехов – побегут в чем есть. А коли кто выронит в бою хлеб, сосед ему скажет: «Не ищи, брат, пусть его валяется. Скоро будет вдоволь и хлеба, и всего прочего»[115].

Равным образом Ян Жижка после смерти превратился для чехов в героя своеобразного религиозного культа[116], а в романе «Вальпургиева ночь» (1917) писателя-мистика Г. Майринка он – предводитель адской дикой охоты[117]. В этом ряду продуктивно рассматривать и фольклорно-исторические трансфигурации Влада Дракулы.

Глава 3. Древнерусское «Сказание о воеводе Дракуле» и комментарии

В XV в., как и ранее, в Валахии не велись хроники – ни княжеские, ни монастырские. Сохранились лишь деловые письма самого Дракулы (на латыни и церковнославянском)[118]. Зато о Дракуле охотно писали современники-иностранцы, – в частности, известны немецкие, венгерские, поздневизантийские и русские сочинения.

Построены эти произведения при помощи одного композиционного приема: их авторы, отказавшись от хронологического порядка, излагают отдельные достопамятные «анекдоты» – деяния или речения валашского воеводы. По справедливому замечанию И. Н. Голенищева-Кутузова, «для людей Средневековья не существовало резкого различия между летописью, преданием и героической песнью». Причем «с достаточной вероятностью можно считать, что устные рассказы о событиях (анекдоты, повести, легенды, сказки) предшествовали героическим песням XV–XVI веков на ту же тему»[119].

Аналогично «дракулескные» анекдоты явно восходят к устным преданиям[120], что – в поэтологическом аспекте – разительно напоминает наблюдения исследователей о связи эпического персонажа Вука Огненного Змея с «богатырской сказкой о князе-оборотне»[121]. Более того, и Дракула, и Вук теоретически могут выступать как варианты знакомого славянской культуре «типа государя-кудесника (не обязательно славянского происхождения), обретшего магические познания, но обреченного расплачиваться за демонические изыскания своей несчастливой, исполненной превратностей судьбой»[122].

Несмотря на сходство поэтики, нравственная оценка Дракулы в разных сочинениях существенно варьируется. Католические источники скорее враждебны. Венгерская точка зрения представлена итальянским гуманистом А. Бонфини – автором латинской хроники, подвизавшимся при дворе Матьяша Корвина. Таковы же немецкие печатные брошюры-памфлеты (ранний из них сохранился в рукописной копии), повествующие о «садистических» деяниях господаря-изверга, или пространное стихотворение «О злодее, который звался Дракул и был воеводой Валахии» габсбургского мейстерзингера Михаэля Бехайма (ум. после 1476); стихи 211–216 цитируются по замечательно точному переводу В. Микушевича[123]:

Он разоренье нес церквам.

Святого в Кронштадте был храм

тогда Варфоломея.

Когда вошел захватчик в раж,

там не осталось даже чаш: