История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко Страница 10

о «проблеме удовольствий», и по тому месту, которое ей там отводится, хорошо видно, что она сделалась более настоятельной или, точнее, выросло беспокойство по поводу половых удовольствий – того, как можно к ним относиться и каким должно быть их использование. Нам нужно попытаться ухватить конкретные формы и мотивы этой усилившейся проблематизации афродисий.

Возможны разные объяснения этой новой озабоченности. Можно связать ее с определенными попытками поднять нравственные стандарты, предпринятыми политической властью в более или менее приказном порядке. Особенно явными и настойчивыми были эти попытки в период принципата Августа; в этом случае законодательные меры, нацеленные на защиту брака, поддержку семьи, регламентацию конкубината и осуждение адюльтера, действительно сопровождались некоторым идейным сдвигом – возможно, впрочем, не более чем искусственным, – сдвигом, который предполагал сопротивление распущенности и необходимость возврата к строгости старинных нравов. Однако нас не может удовлетворить такое объяснение, и было бы неверно усматривать в этих мерах и этих идеях начальный этап многовековой эволюции, устремленной к установлению режима, при котором сексуальная свобода будет жестко ограничена институциями и законами, гражданскими или религиозными. На самом деле эти политические меры были слишком спорадическими, имели слишком узкие цели и слишком немногочисленные последствия общего и устойчивого характера, чтобы объяснить ту тенденцию к суровости, которая столь часто проявляется в нравоучительной рефлексии первых двух веков. Вместе с тем примечательно, что эта выражаемая моралистами воля к ригоризму не принимала, за редкими исключениями[49], формы призыва к действиям властных инстанций. Мы не найдем у философов никакого проекта всеобщего принуждающего законодательства, которое контролировало бы формы полового поведения; они лишь призывают к большему самоограничению отдельных людей, стремящихся вести жизнь, отличную от жизни «большинства»; они не пытаются прописать меры или наказания, которые единообразно принуждали бы к этому всех. Кроме того, говоря об усилении строгости, мы не имеем в виду появления каких-то более суровых запретов: в конце концов, медицинские предписания I и II веков нашей эры в общем и целом не более рестриктивны, чем Диокловы•; превозносимая стоиками супружеская верность не строже той, которой хвастал Никокл, говоря, что не связывался ни с одной другой женщиной, кроме своей жены••; а Плутарх в своем диалоге «Об Эроте» гораздо терпимее в отношении мальчиков, чем суровый законодатель «Законов» Платона. Зато вот что выделяется в текстах первых веков – больше, чем новые запреты, касающиеся половых актов: упор на внимание, которое требуется уделять самому себе; характер, широта, постоянство и дотошность надлежащей бдительности; настороженность к любым расстройствам тела и души, которых нужно избегать, придерживаясь строгого режима; огромное значение, придаваемое вниманию к себе – не просто как к носителю некоторого статуса, но как к разумному существу, – которое поддерживалось путем отказа от удовольствий или ограничения их супружескими отношениями или целями деторождения. Короче говоря – и в самом первом приближении, – формой, которую принимает этот упор на половое самоограничение в нравоучительных текстах, становится не ужесточение кодекса, определяющего запретные половые акты, а интенсификация отношения к себе, которым человек конституирует себя как субъекта этих актов[50]. И только с учетом подобной формы надлежит исследовать мотивации посуровевшей морали.

Здесь можно вспомнить один часто отмечаемый феномен эллинистического и римского мира, а именно рост «индивидуализма», который, как утверждается, наделяет всё бо́льшим значением «частные» аспекты существования, ценности личного поведения и интерес индивида к самому себе. Тогда, выходит, не усилением авторитаризма в публичной сфере может объясняться развитие подобной ригористичной морали, а скорее ослаблением политической и социальной рамок, в которых протекала жизнь индивидов в прошлом: уже не так плотно интегрированные в общественный организм, более изолированные друг от друга и в большей степени полагающиеся на себя самих, они должны были искать в философии правила поведения более личного характера. Не всё неправда в схеме такого рода. Но можно задаться вопросом, действительно ли имел место этот всплеск индивидуализма, а также социально-политический процесс, якобы оторвавший индивидов от их традиционных связей. Гражданская и политическая деятельность могла до некоторой степени изменить форму, но оставалась важной частью жизни для высших классов. Вообще говоря, древние общества всегда оставались обществами «коммунальными», где жизнь проходила «на публике» и каждому отводилось свое место внутри жестко определенных систем местных привязок, семейных связей, экономических зависимостей, клиентских и дружеских отношений. Кроме того, учения, наиболее приверженные строгости поведения – на первое место здесь можно поставить стоиков, – вместе с тем больше других настаивали на необходимости исполнять долг в отношении человечества, своих сограждан и семьи, а также охотнее других осуждали практики ухода в себя за расслабленность и эгоистическое самодовольство.

Но надо задать и более общий вопрос по поводу этого «индивидуализма», который так часто и применительно к разным эпохам поднимают на щит для объяснения очень порой разнородных явлений. Под этим именем зачастую смешивают совершенно разные реальности. В самом деле, следует различать три вещи: индивидуалистическая установка, которая характеризуется абсолютной ценностью, приписываемой индивиду в его уникальности, и признаваемой за ним степенью независимости от группы, к которой он принадлежит, а также от институций, которым он подотчетен; повышенная оценка частной жизни, то есть большая значимость, придаваемая семейным отношениям, домашним делам и всей сфере патримониальных интересов; наконец, интенсивность отношений к себе, то есть форм, в которых индивид оказывается призван самого себя сделать объектом познания и сферой приложения сил, чтобы преобразиться, исправиться, очиститься и спастись. Эти позиции, конечно, могут сопрягаться одна с другой: так, индивидуализм может выливаться в усиление ценностей частной жизни, а значимость, придаваемая отношениям к себе самому, – связываться с возвышением индивидуальной уникальности. Но эти взаимосвязи не являются ни постоянными, ни необходимыми. Можно найти общества и социальные группы – в их числе, очевидно, военные аристократии, – в которых индивид призван утверждать собственную ценность посредством действий, выделяющих его из общей массы и позволяющих ему возвыситься над другими, но не идет речи о том, чтобы он отводил какое-то особенное значение своей частной жизни или своим отношениям с самим собой. Есть и общества, в которых частной жизни придается большое значение, где она тщательно охраняется и организуется, где она служит точкой отсчета для поступков человека и одним из принципов их оценки: это, по-видимому, случай буржуазных классов западных стран в XIX веке; но по тем же причинам индивидуализм в таких обществах слаб, а отношения себя к себе [les rapports de soi à soi] почти не развиты. Есть, наконец, общества и группы, в которых отношение к себе интенсивно и развито, но ценности индивидуализма или частной жизни необязательно оказываются тем самым усилены; христианское аскетическое движение первых веков предстает как предельное обострение отношений себя к себе, но через принижение ценностей частной жизни; когда же оно приняло форму монашества,