Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон Страница 94

отменило расследование. Тем не менее летом 1787 года обвинения в адрес Калонна оставались лейтмотивом конфликтов между правительством и парламентом. Бриенн, взяв на вооружение инициативы Калонна о введении земельного налога и гербового сбора, попытался зарегистрировать налоговые эдикты, но парламент, унаследовавший роль Собрания нотаблей, воспротивился им. В своих выступлениях, резолюциях и ремонстрациях магистраты по-прежнему ссылались на злоупотребления Калонна, выдвигая основания для противодействия введению новых налогов. Провинциальные парламенты поддержали эти аргументы, презрительно называя Калонна le déprédateur (вредителем). В частности, парламент Гренобля заявил, что его «мотовство» за три года обошлось Франции дороже, чем все расходы Людовика XIV за 72 года его правления, и что это было самое сумасбродное расточительство в истории французской монархии. По мнению Суверенного совета Русильона (Conseil souverain de Roussillon), самим фактом бегства Калонн признал себя виновным. Все эти заявления, распространявшиеся в Париже, подкрепляли тезис, уже знакомый по решениям Собрания нотаблей: если дефицит бюджета действительно имел место, то его создал Калонн, причем при помощи расхищения казны[700].

Эти обвинения вызвали негодование королевы, которой, по мнению парижан, доставалась основная часть денег, украденных Калонном. Ходили слухи, что общая сумма его растрат составляла 26 миллионов ливров, а Мария-Антуанетта, как утверждалось, не просто использовала причитающуюся ей долю для удовлетворения своего вкуса к роскоши – якобы она отправляла бо́льшую часть денег своему брату, императору из династии Габсбургов, в Вену. Такой точки зрения придерживался Николя Рюо, внимательно следивший за настроениями публики. В частной переписке он сообщал, что парижане всех сословий ненавидят королеву, называя ее Madame Déficit (Мадам Дефицит). Еще одна оценка суммы недостачи в казне появилась в памфлете графа де Керсалона Ni emprunt, ni impôt («Ни займа, ни налога»). Собрав информацию из заявлений Калонна, сделанных до 1787 года, он пришел к выводу, что дефицит составлял всего 27 миллионов ливров, причем ответственность за него полностью лежала на Калонне, поскольку, когда он стал министром в 1783 году, профицит бюджета составлял 33 миллиона ливров, – однако дефицит можно было покрыть, просто сократив расходы. 3 сентября Керсалона отправили в Бастилию. Две недели спустя он был освобожден, но его арест среди бела дня в центре Парижа стал поводом для критики попыток правительства остановить поток памфлетов, сопровождавший сопротивление парламента, и вызвал еще более враждебный «общественный шум» по поводу деспотизма[701].

Непримиримость парламента вынудила правительство 15 августа выслать его в Труа, но 1 октября парламент вернулся в Париж, согласившись на компромисс по вопросам налогообложения. К тому времени парламент отказался от попыток привлечь Калонна к суду, однако экс-министр по-прежнему оставался причиной брожения умов в Париже. 28 сентября, за два дня до того, как парламент возобновил свои функции во Дворце правосудия, в городе начались демонстрации. Как это часто бывало в подобных случаях, их возглавляли мелкие судейские чиновники (basoche) и другие молодые люди, которые запускали фейерверки в честь возвращения парламента. Эти празднования спровоцировали буйство, по большей части безобидное и карнавальное, ограниченное территорией вокруг Дворца правосудия, в особенности площадью Дофина. Однако в происходящем участвовало множество людей (по некоторым оценкам, до 3000 человек), и ситуация грозила выйти из-под контроля. Отряды городской стражи были усилены дополнительным контингентом французской гвардии. Молодежь насмехалась над солдатами, и в какой-то момент один из них выстрелил в толпу, хотя и не причинил собравшимся серьезных ранений.

30 сентября в нескольких частях города появились плакаты, высмеивающие короля и королеву, хотя возле Дворца правосудия атмосфера оставалась праздничной: на импровизированной сцене выступали уличные певцы в сопровождении скрипача, восхваляя парламент новыми куплетами на старые мелодии. Однако вечером 1 октября празднование приобрело более дерзкий характер. Большая толпа собралась на площади Дофина, потребовала, чтобы жители окрестных домов устроили «иллюминацию» (тем, кто отказался выставлять свечи, разбили окна), разожгла гигантский костер и инсценировала суд над Калонном, чье чучело и до этого уже несколько раз сжигали во внутреннем дворе Дворца правосудия. На сей раз судебные писцы, игравшие роль магистратов, признали Калонна виновным и постановили совершить наказание над манекеном, который находился в качестве «заключенного» в соседнем доме. Этот манекен представлял собой шестифутовую деревянную доску с надписью «Калонн», к которой вместо рук были прикреплены два пустых мешка для денег, указывавших на преступную растрату казны. Человек, игравший роль тюремщика, выбросил эту доску из окна, судейские обвязали ее веревками и понесли с «большой помпой» в процессии, заставляя манекен по пути совершать amende honorable (публичное покаяние), как заключенного, приговоренного к повешению. Наконец, муляж Калонна бросили в костер и устроили вокруг него танцы с подбрасыванием шляп в воздух. В стихотворении, прикрепленном под ближайшим фонарем, содержался призыв к королю наказать настоящего преступника таким же образом:

Il lui reste à punir du plus cruel supplice

De nos maux l’auteur détesté.

Qu’à nos yeux Calonne périsse!

Et de Louis chacun bénira l’équité [702].

Наказать его самыми жестокими муками —

Ненавистного виновника наших зол!

Да погибнет Калонн на наших глазах!

И Людовика каждый будет благословлять за его справедливость.

Неудачная попытка привлечь Калонна к суду отнюдь не остановила атаки на него со стороны памфлетистов. Однако через две недели после возвращения парламента парижане с удивлением обнаружили, что уличные торговцы продают брошюру самого Калонна Requête au Roi («Прошение королю»), которая представляла собой смелую попытку изменить мнение публики в виде открытого письма Людовику. Калонн отрицал все выдвинутые против него обвинения, опровергая их одно за другим в порядке, представленном в речи Дюпора в парламенте. Экс-министр настаивал, что обмен земель был выгоден для короны, что на это ему было дано одобрение короля, причем некоторые такие операции были организованы еще до того, как Калонн вошел в правительство. Далее он признавал, что действительно авансировал 11,5 миллиона ливров во избежание обвала акций на бирже, однако это было необходимо для блага государства, причем сама эта операция была выполнена в виде «ассигнаций» под будущие доходы, то есть была краткосрочным кредитом, а не выплатами из казны. Обвинение в перечеканке монет, продолжал Калонн, было ложным: он никогда не направлял никаких предписаний управляющему монетным двором в Страсбурге не выдавать требуемые объемы золота. Все остальные обвинения, по мнению Калонна, являлись бездоказательными – они были сфабрикованы для того, чтобы заклеймить его «этим ужасным словом Хищение», и основаны на ложном представлении не только о дефиците, но и о государственных финансах в целом. Стремясь опровергнуть дезинформацию, Калонн предоставил множество подробностей, доступных лишь посвященным, – его трактат занимал 212 страниц, включая приложения, но при этом Калонн оживил его личными штрихами. Чтение невероятно преувеличенных сообщений о дефиците вызывало у него такую реакцию: «Кровь моя вскипала… волосы вставали дыбом». Временами, признавался Калонн, ему приходилось откладывать перо в сторону, «чтобы дать волю горьким слезам»[703], поскольку человеческие эмоции были не чужды и ему.

Никогда еще бывший министр не обращался к французской аудитории в такой манере. Калонн поведал читателям о том, чем он занимался на пике своего могущества: о совещаниях с королем, о стратегических дискуссиях с первым секретарем ведомства генерального контролера – и выразил свои сокровенные мысли и эмоции. Сохраняя невозмутимый вид, пояснял Калонн, он испытывал внутренние терзания из‑за беспокойства о выживании государства. На публике он старался держаться уверенно и непринужденно, а наедине с собой