Военная организация поздней Римской империи в 353-395 гг. На пути к разделению империи. - Евгений Александрович Мехамадиев Страница 9

для восточных провинций империи. Вплоть до 406–407 гг. на западе империи не происходило событий, которые могли бы кардинально изменить механизм функционирования государственной системы: противостояние римских войск и германских племен на западе в период до 406–407 гг. не привело к прекращению деятельности традиционных государственных институтов и к разрушению привычных хозяйственных связей. Поражение же римских войск в битве при Адрианополе в 378 г. не привело к упразднению привычных государственных структур на востоке империи: после 378 г. в восточной половине империи продолжала действовать та же система административно-территориального деления, что и ранее, после 378 г. в восточных регионах продолжали функционировать те же самые бюрократические структуры, что и раньше.

Как результат, мы полагаем, что позднеримскую военную историю в 353–395 гг. невозможно оценивать с позиций теории падения и перехода, в содержательном плане эти термины не находят применения для изучения военной истории 353–395 гг. Не так давно Ж.-М. Карье представил аргументы в пользу термина «разрыв» (rupture) при изучении истории поздней Римской империи: по мнению Ж.-М. Карье, такие теории, как «переход», «преемственность» и «трансформация» не позволяют отслеживать резкие, быстрые изменения в деятельности политических, социально-экономических и административных позднеримских институтов[33].

Тем не менее, как нам кажется, предпочтения, которые Ж.-М. Карье высказал в пользу термина «разрыв», скорее, говорят о желании исследователя отследить динамику изменений, произошедших в позднеримском обществе и государстве в IV–V вв. Фактически, исследователь подчеркивает, что главная функция исторической науки заключается все же не в том, чтобы обнаружить пути преемственности, а в том, чтобы объяснить качественные изменения, произошедшие в обществе в течение определенного периода.

На наш взгляд, тезис Ж.-М. Карье о приоритете модели разрыва перед моделью плавного и постепенного перехода выглядит обоснованным, но любой «разрыв» подразумевает, что исследователь первоначально должен найти «поворотный пункт», т. е. событие, послужившее непосредственной причиной всех последующих изменений.

Следовательно, в рамках модели «порядок — опасность», которую мы выбираем для анализа военных процессов 353–395 гг., переломным пунктом служит событие, произошедшее уже после 395 г., — вторжение германских племен через рейнскую границу в 406–407 гг. Поэтому, оценивая период 353–395 гг. с позиций модели «порядок — опасность», мы можем признать, что для изучения позднеримской военной организации необходимо поставить вопросы не только фактологического, но и методологического характера.

В рамках модели «порядок — опасность» мы можем поставить следующие вопросы:

1. Как создавались и распускались отдельные армии, каким был маршрут их перемещений, из каких подразделений они состояли?

2. Как сведения о войсковых подразделениях расширяют наши знания о взаимоотношениях империи и варваров (подчеркнем — не о варваризации, а именно о взаимоотношениях, о видах таких взаимоотношений), другими словами — какие формы взаимоотношений империи и варваров мы можем выделить?

Все перечисленные вопросы отражают описательный уровень исследования, вопросы же более высокого уровня относятся уже к методологии исследования: как сведения о войсковых подразделениях обновляют методы изучения позднеримской армии?

Ответы на вопросы первого уровня мы дадим непосредственно в основной части монографии, ответ на вопрос об империи и варварах более целесообразно дать в заключении, ответ же на вопрос методологического плана логично предложить здесь, во введении. Для ответа на вопрос о методологии позволим себе первоначально рассмотреть материалы дискуссии, развернувшейся в 2016 г. по поводу книги кембриджского историка-антиковеда Г. Фоудена «До и после Мухаммеда: пересмотренное Первое Тысячелетие» (Before and after Muhammad: The First Millennium refocused).

Эта книга вышла в свет в 2014 г., своим содержанием она затрагивает не только проблемы периодизации поздней Античности, но и проблемы методологического подхода к изучению данной эпохи. В содержательном плане книга Г. Фоудена посвящена проблеме преемственности между духовными традициями раввинистического иудаизма, раннего христианства и ислама: по мнению исследователя, идейные основы (корни) ислама зародились и развились в богословии раввинистического иудаизма и раннего христианства, ислам возник в результате «созревания» (или «вызревания», maturation) христианской религии. В свою очередь, ислам, по оценке Г. Фоудена, обрел завершенные формы своей философии и богословия примерно к 1000 г. н. э., т. е. к концу первого тысячелетия от рождения Христа[34].

Г. Фоуден признает, что он разработал свою идею в рамках теории долгой поздней Античности (the long late Antiquity), которая была предложена еще в 1971 г. англо-американским антиковедом П. Брауном, выпустившим в том году книгу «Мир поздней Античности: 150–750 гг. н. э.» (The World of Late Antiquity: A.D. 150–750). Эта исследовательская модель, в свою очередь, включает в себя две основные идеи: 1) поздняя Античность началась на рубеже II и III вв. и завершилась только в середине VIII в.; 2) процессы духовного, политического и социально-экономического развития, развернувшиеся в течение данной эпохи, охватывали не только греко-латинский мир, но и Сасанидский Иран, регионы Аравийского полуострова, а также земли Армянского нагорья, где располагались христианские царства Картли и Великая Армения[35].

В 2016 г. на страницах немецкого междисциплинарного исторического журнала Millennium развернулась оживленная дискуссия, посвященная теории Г. Фоудена, наибольшее внимание других исследователей привлекли критерии периодизации, предложенные Г. Фоуденом. Коллеги Г. Фоудена задавали вопрос: справедливо ли распространять модель «созревания», которую он разработал для анализа процессов духовной истории, на историю общественных структур и институтов (государственные органы власти, система образования, право, военная организация государства)?

Так, А. Марконе отметил, что даже процессы интеллектуальной истории, развернувшиеся в пределах христианской латинской Европы и исламского арабского Ближнего Востока, не развивались синхронно: по его мнению, латинская Западная Европа обрела высшие («зрелые») формы своего духовного развития не в X в. (как полагает Г. Фоуден), а в эпоху Возрождения, т. е. в XIV–XV вв., в то время как исламская цивилизация уже с XIII в. постепенно клонилась к упадку под влиянием нашествий монголов[36]. Ф. Блодо высказал сомнения в возможности использования самого термина «созревание» для анализа процессов развития человеческих обществ, поскольку по своему содержанию этот термин больше относится к области биологии и плохо согласуется с методологией исторической науки[37].

Другие участвовавшие в дискуссии исследователи — Дж. Хэлдон, К. Робинсон и Ст. Патцольд — подчеркивают, что более убедительными и очевидными критериями периодизации служат резкие изменения в развитии социально-экономических и политических институтов общества. По мнению этих исследователей, история идей вряд ли позволяет четко разграничить эпохи, отделить один период от другого, поскольку повседневное мировоззрение различных групп общества меняется очень медленно, ментальные картины мира, как правило, очень консервативны и люди долгое время придерживаются одной и той же модели мышления[38].

Чем дискуссия о книге Г. Фоудена важна для нашей темы, как эта дискуссия связана с методом нашего собственного исследования? На наш взгляд, материалы обсуждения книги Г. Фоудена показывают главную методологическую особенность исследований по поздней Античности: в подавляющем большинстве случаев исследователи, занимающиеся сюжетами поздней Античности, используют структурный подход, т. е. рассматривают мир грекоримской поздней Античности как