Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев Страница 84

разных воззрений (включая Бенджамина Франклина, например) смотрели и слушали его как завороженные. Во время его проповеднических странствий по колониям слава — вместе с заботливо заготовленными печатными афишками — бежала впереди него, и в каждом новом городе послушать его стекались все более грандиозные толпы. Десять, пятнадцать, двадцать пять тысяч человек — никакая тогдашняя церковь такого количества бы не вместила. Причем все эти тысячи, говорят, даже на открытом воздухе умудрялись расслышать каждое его слово.

Собственно, именно тогда появился этот американский феномен «евангелической» проповеди, которая совершенно не похожа на традиционную европейскую проповедь как часть литургической жизни, как правило, не очень большой храмовой общины. Это не рутинное наставление, часть растянутой на месяцы и годы «воспитательной работы», а экстатическое событие.

Чем больше людей слушают ее — тем лучше: массовый религиозный восторг десяти тысяч человек на индивидуального человека в этой толпе часто действует сильнее, чем восторг дюжины-другой. Впрочем, по сути этот индивидуальный человек остается столь же одиноким, как и покупатель в переполненном супермаркете, и собственно евангельского и апостольского в этом воодушевляющем радении примерно столько же, сколько в веселой современной «мегацеркви» стадионного масштаба от церковки в римских катакомбах.

1764. Екатерина II: протестантские колонисты в России

Почему отечественные горчичники и Ян Гус — звенья одной исторической цепочки

Но чтоб все желающие в Империи Нашей поселиться иностранные видели, сколь есть велико для пользы и выгодностей их Наше благоволение; то Мы соизволяем: 1-е. Всем прибывшим в Империю Нашу на поселение, иметь свободное отправление веры по их уставам и обрядам безпрепятственно…

Манифест 22 июля 1763 года[136]

Екатерина II Алексеевна (София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская). Императрица всероссийская с 1762 по 1796 год. Провела секуляризацию церковных земель, окончательно поставившую церковь в полную зависимость от государства. В ее правление в империи возросло число католиков (благодаря разделам Польши) и протестантов (благодаря притоку немецких колонистов). В 1773 году по инициативе императрицы Синод издал указ «О терпимости всех вероисповеданий».

Эрнестинендорф. Лейхтлинг. Гоккерберг. Зеевальд. Филиппсфельд. Унтервальден. Варенбург. Это не топонимика какой-нибудь франконской или вюртембергской глубинки, это названия населенных пунктов в российском Поволжье, подобных которым можно было насчитать десятки и десятки; даже свои Цюрих, Базель, Люцерн — и то были.

Еще советники Елизаветы Петровны побуждали императрицу разрешить иноземцам-иноверцам массово селиться в России. Не вышло: то ли государыня, при всей своей веселой увлеченности парижскими модами и итальянскими операми, все-таки решила, что это чересчур; то ли просто не дошли руки до того, чтобы придать прожекту связность и практическую осуществимость. И придется призывать иностранных колонистов уже не Елизавете и даже не ее голштинскому племяннику, ставшему Петром III, а племянниковой жене. Которая в 1744-м, едва приехав в Петербург и зовясь еще не Екатериной Алексеевной, а Софией Фредерикой Августой, в письме к отцу бравировала широтой конфессиональных взглядов, не находя больших различий между верой греческой и лютеранской: «Внешние обряды очень различны, но церковь видит себя вынужденной к тому во внимание к грубости народа»[137].

Современники, нерасположенные к императрице, подозревали ее в том, что она лицемерка и безбожница — хотя при этом, как признавал яростно критиковавший ее князь Михаил Щербатов, «довольно набожной быть притворяется»[138]. Вольнодумный агностицизм — не такое уж редкое явление среди коронованных особ XVIII века, а кое-кто из них (скажем, Филипп Орлеанский, регент Франции при малолетнем Людовике XV, или Фридрих Великий) даже и не пытался притвориться «довольно набожным». Но была ли религиозность Екатерины тотальным и бессовестным притворством — большой вопрос. Она люто ненавидела фанатиков и высмеивала ханжей, но безбожие (хотя бы мнимое, в котором облыжно обвиняли масонов) возмущало ее не менее. Понятно, что в этом отношении в ней говорило еще и государственное чутье, и вообще она достойная продолжательница той неуловимо протестантской линии в отношениях государства и церкви, которая обозначилась с петровских времен, — о чем уже было сказано. И все же в вере, причем сопровождаемой «внешними обрядами», она искренне видела нечто фундаментально полезное не для общества только, но и для индивида, хотя бы и коронованного. Не тяготилась положенным порядком богослужений (отправлявшихся при дворе, впрочем, с совсем не монастырской строгостью), послушно блюла посты («по мне, это знак внимания, ничего мне не стоящий, потому что я люблю рыбу и особенно при тех приправах, с которыми ее приготовляют»[139]) и страшно осердилась на духовника, который как-то раз спросил ее на исповеди напрямик, верует ли она в Бога («ежели хотят доказательств, то такие дам, о коих они и не думали!»[140]).

Уже через несколько месяцев после восшествия на престол Екатерина издала краткий манифест, где «наиторжественнейшим образом» заверяла: «Всем приходящим к поселению в Россию, Наша Монаршая милость и благоволение оказывана будет»[141]. Через полгода это благоволение приобрело отчетливые в правовом отношении формы: последовали еще один манифест, перечисляющий даруемые переселенцам «авантажи и привилегии», а также указ об учреждении Канцелярии опекунства иностранных колонистов.

«Авантажи» были и впрямь аппетитные. Казенное пособие на переселение; беспошлинный ввоз имущества; беспроцентная ссуда на обустройство на новом месте; освобождение от налогов и податей сроком на пять лет в городах и на 30 лет — в имеющих появиться «колониях и местечках»; свобода от воинской повинности; разрешение «иностранным капиталистам» (таково подлинное выражение манифеста) приобретать для основанных ими в России фабрик крепостных и десять лет торговать своей продукцией (если ее «доныне в России не было») беспошлинно. Новые поселения получали вдобавок самоуправление и независимость от региональных властей при условии соблюдения имперских законов. А отдельным пунктом гарантировалась свобода отправления веры. В колониях опять-таки было, в соответствии с умыслом государства, вольготнее, там можно было заводить «потребное число пасторов и прочих церковнослужителей»[142], хотя указывалось (видимо, в расчете на потенциальных колонистов-католиков), что монастыри свои устраивать нельзя. И