Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская Страница 83

Об успехе духоборческого учительства в казачьей среде в 1776 г. оповестил Синод воронежский епископ Тихон (Малинин). Владыка писал, что в феврале 1776 г. он получил известие от черкасского приходского священника о восьми взрослых еретиках и пятерых малолетих, которые «научились ересям, имея жительство по выкомандировании в город Азов, от сосланных туда из разных мест и из города Воронежа иконоборцов»{966}. В ноябре того же 1776 г. оказалось, что ересь пресечь не удалось, «многие к ней паки обратились... и является таковых отступников от благочестия обоего пола с малыми детьми душ более ста» в станицах Нижней Михайлевской, Нижней Курмоярской и Филипповской.

После бесед с казаками, уклонившимися в «ересь», епископ Тихон представил такое изложение их взглядов: «Сами, как видно, читая Священную Библию, а наипаче Книги Ветхаго Завета, и все толкуя по своему мнению, заблуждение к заблуждению присовокупляют. О Боге говорят, что он в них пребывает, утверждаясь на сем: Бог есть слово, а слово в человеце, так и Бог в человеце. Воплощение Сына Божия умствуют странно. Книги Ветхаго и Новаго Завета называют Черта, а Писание-де Святое на сердце у человека. Символа Веры читают только первый член с прибавкою некоторых слов своих; Таинств христианских не приемлют, иконам святым не покланяются, постов, молитвословий общих, крестнаго знамения и, словом, никаких обрядов церковных не приемлют. Все их богослужение состоит в пении некоторых псалмов Давидовых и стишков, ими самими сочиненных, и в поклонении друг другу. Каковое пение бывает в собрании их днем и ночью. Мораль их состоит, как видно, в том, чтобы людей их секты любить и считаться им братиями, в протчем, когда спрошены были от меня, хотят ли они быть в службе Ея Императорскаго Величества, то в Михайлевской станице все промолчали, а в Филипповской казак сказал, что не хочет, а хочет служить единому... (так в рукописи с отточием! — Е. С.) Богу. На вопрос, пойдут ли они, естьли будет повелено, против врагов Отечества, ответствовали, что у них много неприятелей»{967}.

Синод, рассмотрев доношение, указал епископу Тихону, «не вступая о том ни в какия следствия, по пастырской своей должности стараться, дабы та ересь не только размножиться не могла, но как возможно наискоряе, прекращена была», а в Сенат отправил ведение, чтобы светские команды воронежскому владыке помогали. Возможно, именно эти семьи казаков-«иконоборцев» в 1778 г. были сосланы на Север и там к 1798 г. оказались в столь плачевном положении, что их судьбой обеспокоилась даже Тайная экспедиция{968}.

Крестьяне-духоборцы, представшие в 1802 г. перед митрополитом Евгением (Болховитиновым), утверждали, что они отпали от православия, поскольку в церкви им недоставало слушания Писания, а просветились они от своих учителей: «мы-де, когда в церковь хаживали, то ничего не знали, а теперь просвещены и засеменились духом Божиим». В свидетельстве 1805 г. уже о духоборческих поселениях на Молочных Водах было записано: «в собраниях они поучаются слову Божию друг от друга. Всякий может говорить, что знает, к назиданию своих собраний»{969}.

Безусловно, в своем учительстве духоборческие полемисты, представлявшие уже сложившиеся конфессиональные сообщества, превзошли вольнодумцев-одиночек предшествующего времени: к примеру, в 1791 г. духоборцы Мариупольского уезда оказались перед следствием за то, что «проповедают свое учение на улицах и толпы народа постоянно окружают их»{970}. Но их успех имел и более широкое значение — услышанные от духоборцев заявления о том, что им недоставало слушания Писания в церкви, а по сути, православного учительства, не могли не быть услышанными современниками митрополита Евгения, разрабатывавшими новые подходы к православному просвещению.

Определенным показателем перемен в общественном интересе к реформационным идеям стала востребованность религиозно-полемической литературы. Наряду с писаниями Иосифа Волоцкого и Зиновия Отенского (XVI в.), Ивана Наседки (20-е гг. XVII в.), сохранявшимися в рукописной традиции, и печатными «Сборником о почитании икон» (Μ., Печатный двор, 1642), сборником «Кириллова книг» (Μ., Печатный двор, 1644) и «Книгой о вере» (Μ., Печатный двор, 1648){971}, в XVIII в. появляется и находит массового читателя религиозно-полемическая публицистика, откликавшаяся на «новоявленных» «церковных противников-иконоборцев».

Самым знаменитым антипротестантским сочинением XVIII в., безусловно, стал труд местоблюстителя патриаршего престола Стефана Яворского «Камень веры». Первоначально это сочинение, как некогда «Просветитель» Иосифа Волоцкого или «Истины показание» Зиновия Отенского, замысливалось как ответ конкретным адресатам (тем, кто сочувствовал Тверитинову и его единомышленникам). Местоблюститель патриаршего престола, блестящий ритор и богослов митрополит Стефан начал обличать московских «еретиков», произнося гневные проповеди сразу, как только было возбуждено следствие по делу Тверитинова. Во вводной части своего труда он упоминает имена всех привлеченных к следствию единомышленников московского лекаря. Однако реализованная в «Камне веры» задача оказалась много шире и значительнее полемики с небольшим московским кружком. Пэтому и после того, как Тверитинов был прощен и «разрешен» от проклятья, «Камень веры» продолжали читать и издавать. Книга Стефана Яворского, рассчитанная на подготовленного читателя, состоит из 12 крупных трактатов{972}, раскрывающих все существо различий между православием и протестантскими учениями; такая книга, вероятно, нужна была постольку, поскольку интерес к Реформации как части западной культуры не иссяк в образованной среде с прекращением громких процессов начала XVIII в. Книга начала распространение в рукописных копиях, и в челобитной от 5 мая 1723 г. Тверитинов (прося Синод вычеркнуть из сочинения его имя) писал: «Атаковых книг переписанных есть в Москве во всех приходах немалое число»{973}. То же подтверждал и Феофилакт Лопатинский: ««Камень веры» вси от мала до велика зело любят, днем и нощию читают... и многие господа прежде печатного тиснения [книгу эту] переписанную имяху, и с великою пользою и сладостию, и похвалами автора чтяху»{974}.

Но полемика с московскими вольнодумцами в начале XVIII в. не была исчерпана написанием «Камня веры»; рядом с сочинением, заинтересовавшим господ, существовали произведения и более простые. Около 1702 г. (во всяком случае, до 1710 г.){975} создал свое сочинение «Рожнец духовный» монах Пафнутий (до пострижения в Переяславль-Залесский Николаевский монастырь — Петр Олисов, серебряник Московского посада). Около 1700 г. он одним из первых попал под влияние своего шурина Тверитинова, но довольно скоро «начах сумневатися и приял Библию на руки, и уединяся, и усмотрел ево, Дмитриевы, доводы весьма быти ложны»{976}. Видимо, тогда Петр Олисов и составил свои выписки против тетрадей Тверитинова — а именно «учинил книжицу, которая названа Рожнец»{977}. Выходит, что «Рожнец духовный» Паф-нутия является не обличением