Роковой 53-й. Смертельные игры - Елена Анатольевна Прудникова Страница 82

на Лубянке с предъявленными обвинениями! Какое может быть «установление личной вины»? Разве что перераспределение, перенос основной вины с Рюмина на Игнатьева — как оно наверняка и было в действительности. Надо полагать, сперва Игнатьев изображал «девочку-ромашку», попавшую в банду уголовников. Какое-то время это работало, но не против Берии.

Кто главный «злодей эпохи»?

Если человек делает то, чего от него не ожидаешь, надо не удивляться и не злиться, а искать причину.

Вера Камша. Сердце Зверя.

Однако в альтернативной реальности, создаваемой хрущевскими пиарщиками, все было иначе. Министр ничего не мог сделать, потому что, с одной стороны, его обманул «подлый авантюрист Рюмин», а с другой — он вынужден был подчиниться грубому насилию. Кто был насильником? Ну что за пошлые вопросы! Кто у нас стоит над министрами?

Вернемся к «мерам физического воздействия», оговорам и самооговорам. Действительно, существовала ситуация, в которой людей заставляли давать фальшивые показания на других. Это бывало в тех случаях, когда надо легендировать показания осведомителей. Секретного сотрудника на суд не выведешь, его имя и следователь-то не факт, что знает[110]. Оперативный отдел предоставлял ему информацию, которую требовалось как-то ввести в дело, и тогда других подследственных заставляли давать показания о том, чего они не знали. Наверняка многим следователям такие простые методы нравились.

Мог ли Сталин в этих случаях давать санкцию на применение «мер физического воздействия»? А кто его знает! Если речь шла, например, о заговоре в Красной армии, чреватом вот прямо завтра государственным переворотом — тут гарантии дать нельзя. Впрочем, в таких случаях НКВД ничтоже сумняшеся арестовывал без санкции прокурора, а уж потом начинал разбираться.

Но к изначально тухлому «делу врачей» это относиться не могло. Если уж у Месяцева сразу возникли сомнения — неужели кто-то думает, что их не было у Сталина? Зачем ему вообще понадобилось лепить это дело?

Как бы то ни было, никаких документальных свидетельств о том, что вождь санкционировал пытки и фальсификацию дел, кроме сто раз разоблаченной «шифровки», никто никогда не привел. В мемуарах тоже никто подобного не вспоминал. Даже Ежов, которому терять было нечего, такого не утверждал. Хотя ему-то был прямой резон снять с себя лишнюю ответственность — у Сталина не имелось привычки отказываться от своих слов. Он и от других вранья не терпел, и себе не позволял.

Есть ли у нас основания думать, что вождь за пару лет кардинально изменился, начал делать то, чего не делал никогда раньше? А какие, простите, основания? Судя по воспоминаниям незаинтересованных в хрущевском пиаре людей, ни поведение, ни манера говорить у него не изменились, разум был полностью сохранен, никаких признаков душевной болезни не наблюдалось. Усталость, раздражительность — может быть, но не кардинальные изменения личности.

К чему я это пишу? А вот к чему…

Существует в информационном пространстве «объяснительная записка» Игнатьева, адресованная Берии и датированная 27 марта 1953 года[111]. Суть ее в следующем.

После отстранения Абакумова работники МГБ просмотрели все агентурные дела на врачей и не нашли ничего, кроме антисоветских разговоров и жалоб на притеснения евреев. В октябре об этом доложили вождю.

«Мое сообщение вызвало резкое раздражение товарища Сталина, и он, упрекая в том, что “чекисты ни черта не видят дальше своего носа, перерождаются в простофиль-обывателей, не хотят честно выполнять директив ЦК”, потребовал принятия решительных мер по вскрытию группы врачей-террористов, в существовании которой, как он сказал, давно и твердо убежден».

После разговора Игнатьев вызвал Гоглидзе, Огольцова, Питовранова[112], они решали создать во 2-м главном управлении группу, и все равно ничего не нашли. Так тянулось до конца января.

Так, стоп! Получается, что «делом врачей» занималась контрразведка, а не следчасть по ОВД? Тогда какие вообще претензии к Рюмину? Или следствия шли параллельно?

«Я… почти при каждом разговоре с товарищем Сталиным выслушивал в связи с этим не только его резкую брань, но и угрозы примерно такого характера: “Если не вскроете террористов, американских агентов среди врачей, то будете там же, где и Абакумов”, “Я не проситель у МГБ. Я могу и потребовать, и в морду дать, если вами не будут выполняться мои требования”, “Мы вас разгоним, как баранов” и тому подобные…

При этом товарищ Сталин неотступно требовал выяснить, кто умертвил товарища Жданова, товарища Димитрова? Кто вывел из строя товарища Андреева. А впоследствии такие же вопросы ставились в связи с болезнью товарищей Тореза и Токуда»

Сталин ругался, группа старалась, но толку все равно не было (очень советую ознакомиться с полным текстом, там такие перлы!).

«После ареста Егорова, Василенко, Майорова начались их допросы, руководство которыми товарищ Сталин приказал возложить на Рюмина, сказав при этом: “Вы (т. е. я) ни черта не понимаете в чекистском деле, и в следствии в особенности”». (Тут он, пожалуй, прав — но зачем ставил такого министра? — Е. П.) Это указание мною было выполнено…

Начиная с конца октября 1952 г. товарищ Сталин все чаще и чаще в категорической форме требовал от меня, товарища Гоглидзе и следователей применять меры физического воздействия в отношении арестованных врачей, не признающихся во вражеской деятельности: “Бейте! — требовал он от нас, заявляя при этом: — Вы что, хотите быть более гуманными, чем был Ленин, приказавший Дзержинскому выбросить в окно Савинкова? У Дзержинского были для этой цели специальные люди — латыши, которые выполняли такие поручения. Дзержинский не чета вам, но он не избегал черновой работы, а вы как официанты в белых перчатках работаете. Если хотите быть чекистами, снимите перчатки. Чекистская работа — это мужицкая, а не барская работа”».

Все очень мило — однако Савинков улетел в окно в мае 1925 года, когда Ленин мог явиться Дзержинскому разве что в виде призрака. Впрочем, товарищу Сталину, конечно, виднее…

«Я не считал возможным не выполнять требования товарища Сталина и поручил выделить для осуществления мер физического воздействия двух работников тюремного отдела, чтобы исключить (не допустить) участия в этом следователей. Никто ни разу не сообщал мне, что кто-либо из следователей участвует лично в применении к арестованным мер физического воздействия или нарушает установленный режим для арестованных. Никаких жалоб от арестованных врачей я не получал. По своей инициативе я не позволил применить эти меры ни к одному арестованному. Это делалось только после очень строгих требований товарища Сталина.

После снятия с работы Рюмина в первой половине ноября 1952 г. руководство следствием товарищ Сталин на одном из заседаний ЦК возложил на товарища Гоглидзе».