Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская Страница 76

пути к «евангельской правде», причем Иван Назарьев говорил, что, слушая в церкви Евангелие, пришел к критике церковного учения «из малолетства своим рассуждением»{868}. Тобольский «прошак» Михайла Антипьев утверждал, что научился толковать Псалтырь от казанца Ивана Ларионова и тогда понял, что иконы — «дело рук человеческих»{869}. Как уже отмечалось, истоки духоборческого и молоканского учений исследователи склонны находить как в западных реформационных течениях (от анабаптизма до квакерства и социнианства), так и в отечественных (от богомильства до ереси Тверитинова!), однако, кроме полулегендарных «жидовина» и «прусского (?) унтер-офицера», их реальных «учителей» удается обнаружить только среди русских однодворцев.

Тем не менее во взглядах многих русских вольнодумцев первой половины XVIII в. общим было стремление вслед за отечественными и западноевропейскими реформационными течениями XVI–XVII вв. критически осмыслить роль церкви, церковную традицию, православную обрядность.

В основе подобных воззрений лежит общее для всех реформационных систем «повышенно-личностное понимание общения человека с Богом»{870}, которое приводило к устранению в сознании верующего представлений о необходимости посредников в этом общении — церковной и священной иерархии. Участник собраний у Настасьи Зимы Алексей Филиппов так выразил эту мысль: «Нам отец духовный — Царь Небесный и он владыка, господь, учитель и наставник»{871}. Эти убеждения объясняют отказ верующих от внешних проявлений религиозных чувств и, как следствие, — призыв к «умной молитве». Изветчики доносили о Тверитинове, что он поучал: «умом-де кланятися надобно всегда в небо», «Дух есть Бог и духом кланятися подобает»{872}. В расспросных речах Зимы записано: «учит она молитися Богу духом и истиною»{873}. В начале 1700-х гг. с близким утверждением («не подобает кланятися телом и главою в землю», «но токмо умом в себе молитися») сталкивался в своей епархии и Димитрий Ростовский{874}.

Сами по себе заявления о том, что молиться следует «духом и истиною», не противоречили учению церкви. Теми же словами о поклонении Богу «духом и истиною» наставляет православных отказаться от ханжества и внешних форм поклонения святыням Феофан Прокопович: «Божие бо слово учит нас покланятися Отцу духом и истиною и прославяти Бога в телесех наших, и в душах наших, единым же телом без духовного содействия обряды творимыя суть образы бездушныя и, ест-ли вера без дел мертва есть, кольми паче внешняго церемония мертва есть без сердечнаяго движения...»{875}, правда, Феофан писал эти слова о соблюдении «церковных обрядов», тогда как «еретики» отвергали и «внешнее поклонение», и саму церковь.

Важнейшими чертами реформационных воззрений были отказ от признания авторитета церкви в толковании Священного Писания и критика освященного церковью Предания. Насколько позволяют судить источники, наиболее последовательно этих принципов придерживались Тверитинов, Зима, а также томский учитель драгуна Гаврилы Сурина. В своих тетрадях Тверитинов собрал немало выдержек из Библии, объединив их общими заглавиями: «Яко овцы Христовы гласа своего Пастыря слушают и единому тому последующе», «О достоинстве Писания...»{876}. Критическое отношение Тверитинова к Преданию отмечали и многие изветчики (об этом говорится в И «сказках»-доношениях). Так, по словам Петра Смилянича, Тверитинов говорил своим оппонентам: «Вы твердость свою полагаете на вселенские соборы, а есть люди разумные, которые свою веру и заповеди содержат от самого Христа Спасителя, из Евангелия и Апостола, и вам же своими соборами нечего будет говорить противо их правде»{877}. Между тем Тверитинов, судя по его библиотеке, был неплохо знаком и со святоотеческой литературой (которую и он, и его последователи нередко называли «старческими бреднями»); он имел «Книгу Василия Великого о постничестве», «Книгу Григория Назианзина», «Книгу Кормчую», «Маргарит» (Иоанна Златоуста), «Книгу Ефрема Сирина и аввы Дорофея» (названия передаем так, как указал сам Тверитинов{878}). Наряду с собственным толкованием внимательно изученных текстов Библии Тверитинов пользовался каноническими толкованиями Иоанна Златоуста и Феофилак-та Болгарского и имел рукописную копию протестантского катехизиса, изданного «в Несвижне»{879}. Такие же, как у Тве-ритинова, толковые книги канонической традиции — «Беседы евангельские», «Евангелие благовестное повседневное»{880}(наряду с Новым Заветом) — были взяты в доме Зимы, которая тоже не ограничивалась чтением пространных толкований и была известна в Москве тем, что «в доме своем» Евангелие «читает и поучает»{881}. Толковал книги Священного Писания и тобольский житель Варфоломей Иванов. Почтительное отношение к книгам Ветхого и Нового завета сохранили в дальнейшем молокане.

Вполне возможно, что и появлявшееся в нескольких свидетельствах утверждение о том, что «еретики» арзамасец Федор Лягушкин, стольник Μ. Μ. Самарин, приказчик Степан Хохряков разглагольствовали о допустимости многоженства или четвертого брака, также происходит, как в ранней ортодоксальной Реформации, из размышлений над текстом Писания, хотя проверить эти доносы следствие ни в одном из трех случаев не смогло, да и тема многоженства могла всплыть в доносах лишь как отзвук споров с лютеранством.

Апелляция исключительно к Писанию, столь ясно выраженная в выступлениях Тверитинова, Зимы, Сурина, отличает их взгляды и от некоторых современных им постреформационных течений (например, пиетизма), и от позднейшего духоборчества, сближая с «ортодоксальной реформацией» — лютеранством и кальвинизмом. Однако важной особенностью воззрений известных нам русских вольнодумцев XVIII в. было неприятие или безразличное отношение к основному тезису западной Реформации — учению об оправдании верой. Ни один из доносителей, включая весьма осведомленных, не ставил в вину Тверитинову и другим вольнодумцам утверждения о возможности «предопределения» и «достижения спасения» одной лишь верой без «добрых дел». В полемике русских вольнодумцев с православием вся острота критики оказалась сосредоточена на истолковании двух частей православного догматического богословия — учений о Боге освятителе и о Боге как судии.

Православное учение о Боге как освятителе посвящено доказательству значения церкви, церковной иерархии, таинств, через которые, в соответствии с ортодоксальным богословием, верующим передается «благодать Святого Духа» и совершается «божественное освящение». Отрицая необходимость этого посредничества, Реформация с самого начала выступила против институтов церкви, противопоставив им общину верующих. Дмитрий Тверитинов, утверждая: «Я сам <...> церковь»{882}, настаивая на праве каждого христианина «быти в чину иерейства»{883} и отвергая как показную религиозность монашество и священство{884}, выступал полностью в духе учения ранних реформаторов. Последователи Настасьи Зимы на допросах тоже отвечали, что в «рукотворную церковь» ходить не желают, разве что для слушания пения или чтения «слова Божия»{885}. Астраханец Артемий Иванов называл церковь «вертепом разбойников»{886}. В 1745 г. в скиту на Каспии астраханские монахи и работные люди «церкви несправедливые и в них служителей церковных начали хулить и ругать неподобно»