Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев Страница 75

1655. Кристина Шведская: коронованное вольнодумство

Почему возник феномен монарха в частном религиозном поиске

Видя, насколько безнадежны папы, можно считать доказанным, что Дух Святой управляет Церковью лично.

Кристина, дочь шведского короля Густава Адольфа. Королева Швеции с 1632 года (фактически — с 1644-го). Одна из самых образованных женщин своего времени, знавшая семь языков и на равных беседовавшая с видными европейскими учеными об астрономии, физике, математике и словесности. В 1654 году отреклась от престола в пользу своего двоюродного брата и уехала из Швеции. Остаток жизни, приняв католичество, провела в основном в Риме. На покое вела эпикурейский образ жизни, широко покровительствуя поэтам и музыкантам, входившим в основанную ею Аркадскую академию. Умерла в 1689 году в возрасте 62 лет.

Рим XVII века, говорят, не видел ничего ослепительнее, чем непрекращающаяся череда празднеств, тянувшаяся с сочельника 1655 года до карнавала 1656-го. Все сошлось: Европа приходила, наконец, в себя после Тридцатилетней войны, папство успокоилось, убедившись, что от его политического престижа все-таки удалось многое сохранить, Бернини и Борромини напропалую соревнуются в производстве образцовых контрреформационных чудес. И в этот-то момент в Рим торжественно приезжает Кристина, королева Швеции — вернее, бывшая королева, оставившая и трон, и протестантизм ради римской веры и римских утех. Это было тем более сенсационно, что именно Швеция во время войны фактически возглавила протестантский лагерь, а Густав Адольф, гроза католических держав, королеве-отступнице приходился родным отцом.

И началось: триумфальный въезд в город, конфирмация, которую новоизбранный папа Александр VII торжественно преподает Кристине в недавно достроенной базилике Св. Петра, процессии, банкеты, кавалькады, оперы, маскарады, в устройстве которых стараются перещеголять друг друга знатнейшие семейства города.

Королева веселится — наконец-то тот размах и то великолепие, которых ей так не хватало на севере. Хотя и там, в Стокгольме, она тоже не бездействовала. Наложила руку на принадлежавшие императору Рудольфу II бесчисленные сокровища, художественные и книжные, вывезенные шведами из Праги во время войны. Заказывала картины, пьесы, научные трактаты и оперы. Учила древнееврейский и математику, право и философию, переписывалась с лучшими умами своего времени (а Декарта даже выписала к своему двору — тот, правда, подхватил воспаление легких и умер). И все это не без ущерба для дел правления, конечно.

Воспитывали ее сурово, не как кисейную барышню, а как наследника престола; отца она едва помнила, а мать — строгая, холодная и сломленная смертью мужа — была неласкова. Хитрым агентам Рима, пробравшимся в приближенные Кристины, оставалось только сыграть на ее своенравности, свободолюбии и слабом почтении к семейной вере и государственной церкви. Они, конечно, метили выше и рассчитывали приобрести не только королеву, но и королевство — однако чем богаты, тем и рады.

Вопиюще эксцентричная, вольнодумная, демонстративно неряшливая, обожающая мужские наряды и мужские манеры Кристина образцом показного благочестия так и не стала. Она препиралась с папами, уезжала из Италии во Францию, скандализовала общественность там, возвращалась, уезжала снова — но упокоилась все-таки в Риме. И Святой престол скрепя сердце разрешил с великими почестями похоронить «любезнейшую дочь церкви» в Ватикане.

Не то чтобы протестантская правительница, решившая сменить веру, была по одному этому факту чем-то исключительным. Кристины еще не было на свете, когда Генрих Наваррский, пожав плечами, второй раз в своей жизни перешел в латинство — на сей раз потому, что корона и Париж стоили-де мессы. Кристины на свете уже не будет, когда ради польской короны католичество примет еще один ценитель роскоши, Август Сильный, курфюрст Саксонии (Саксонии, колыбели Реформации! Саксонии, твердыни лютеранства!). И это мы еще не говорим о многочисленных немецких принцессах, по всей форме принимавших православие ради того, чтобы войти в российский императорский дом.

И все-таки обращение Кристины — это совсем другое. С переменой вероисповедания она никакого внешнего могущества не приобретала — напротив, даже теряла. То было не хладнокровное политическое деяние, подобное династическому браку, в котором — как знать — может, слюбится, а может, нет, однако raison d’etat{9} важнее каких-то сантиментов. Нет, здесь вполне искреннее движение отчасти души, отчасти совести, отчасти — да, рассудка, но рассудка творческого и ищущего нового опыта, духовного, эмоционального и эстетического. (И трудно упрекать шведскую королеву, имея в виду ту стать, с какой этот самый опыт мог ей представить Рим времен Бернини и Борромини.)

Это можно сравнить скорее с такими же политически бессмысленными «конверсиями» последних Стюартов — Карл II тайно принял католичество на смертном одре, его брат Яков II аналогичный шаг совершил вполне в добром здравии, и это в конце концов стоило ему короны (и его наследники, что характерно, по стопам Кристины прижились в конце концов в том же Риме). Или даже с куда более поздними и совсем не монаршими обращениями в католицизм, каких было много уже в XIX веке. Например, английские эстеты викторианской поры. Или русские диссидентствующие латинофилы.

В истории последних четырех столетий переходы в католичество из протестантизма вообще кажутся более заметными, чем обратные перемены веры. Но, как ни парадоксально это прозвучит, и эти частные шаги многим обязаны именно что Реформации. Или, если точнее, возникшему в какой-то момент посреди ее бурления разумному ощущению, что вера — личное дело конкретной человеческой совести. Даже если государственные законы говорят обратное (хотя и с законами этими все медленно, иногда страшно и невыносимо медленно, но менялось).

Можно возразить, что это для маленького человека менялись законы, а монарх — на то и монарх, чтобы не только в XVII столетии, но даже и сейчас оставаться субъектом, на которого общепринятые человеческие свободы распространяются с большими оговорками или даже не распространяются вовсе. Еще лет 50 назад потребность жениться по любви вопреки династическим законам для представителя правящей династии воспринималась как блажь; сейчас, конечно, и