Роковой 53-й. Смертельные игры - Елена Анатольевна Прудникова Страница 71

А теперь самое интересное. Еще в июле того же года заведующий Административным отделом ЦК ВКП(б) генерал-лейтенант Громов направляет письмо на имя Маленкова, где предлагает освободить т. Мокичева К.А. от должности заместителя Генерального прокурора СССР и даже прилагает проект постановления ЦК.

В отличие от Абакумова, реального компромата на товарища прокурора было выше головы: и служебные злоупотребления, и строительство во время войны дачи за миллион рублей, и многое другое. Расследование КПК длилось около трех лет, а не три дня, как в случае Абакумова. И что же получается — человек, которого Административный отдел ЦК требует отстранить от должности, преспокойно исполняет обязанности генпрокурора (по-видимому, на время отпуска Сафонова). Ему, обвиняемому в коррупции, доверяют работу по такому важному делу?

Однако, что тоже странно, проект постановления по Мокичеву был представлен в июле 1951 года, а само постановление состоялось лишь в мае 1952-го. Его сняли с работы, исключили из партии, но арестовывать не стали, отправили работать юрисконсультом пивоваренного завода, поскольку служебные злоупотребления были налицо, а факты взяток не доказаны. Как видим, аналог «дела Абакумова» — здесь тоже нарушения вроде бы есть, а преступления не доказаны. Но результат другой.

В 1953 году Мокичева в партии восстановили (вроде бы в мае, но это он сам утверждал, а может, и в июле), и в 1954 году он стал директором Московского юридического заочного института[86]. И вот вопрос: когда товарищ Мокичев проводил эти допросы? В 1951 году? Или, может быть, в 1954-м, за компанию с товарищем Руденко протоколы писал? А если все же в 1951-м — то кто затормозил почти на год его отстранение от должности? Вариантов ответа два: либо Маленков, либо Сталин. Маленков — если не передал Сталину записку Громова, а Сталин — если решил подождать. Больше просто некому.

И что же у нас получается? Либо все протоколы допросов, которые вел Мокичев, надо выбросить как фальшивые, либо Сталин вел какую-то игру, ради которой притормозил снятие с поста заместителя генпрокурора? Который, судя по его реабилитации, относился все к той же группе заговорщиков?

И кстати, еще несообразность — почему генерал-лейтенант Громов не входил в состав комиссии по проверке МГБ? Ведь именно Административный отдел курировал МГБ, а вовсе не отдел партийных, профсоюзных и комсомольских органов, который возглавлял Игнатьев. Громову там самое место, а вовсе не Семену Денисовичу, который может разве что график проведения партсобраний проверить.

…Первые два месяца прокуратура буквально заваливала Политбюро документами по «делу Абакумова». Но вот незадача — большинство из них не вызывают доверия. Во-первых, те, что подписаны Мокичевым. Во-вторых, все, где упоминаются «физические методы воздействия с санкции ЦК». Затем настораживает само их количество. Нет, допрашивать всех этих людей надо было, но зачем посылать в адрес Сталина[87] бесконечные первичные протоколы, пережевывавшие «дело Этингера» и «дело Салиманова», а также недостатки в работе МГБ, (то, чего не знал Сталин, мог за десять минут в подробностях рассказать Берия)? Может быть, всей этой невнятицей заменяли подлинные документы, связанные с реальными обвинениями?

Как бы то ни было, на какой-то состав преступления сумели наковырять. Жвачка про Этингера и некоторые другие обвинения в смазывании дел были смехотворны, однако мухлеж в протоколах и фальсификация следственных дел вполне могли быть правдой, как и применение «методов физического воздействия», и финансовые злоупотребления. Впрочем, ровно с тем же успехом могли и не быть. Анализировать мы все это не будем, поскольку нас интересует не виновность Абакумова как таковая, а странности его дела.

А дальше произошло что-то непонятное. 12 октября 1951 года пришла очередная многословная, изобилующая подробностями «простыня» от генпрокурора Сафонова в адрес Сталина все с той же жвачкой. А потом — как отрезало. Допросы вроде бы проводились, а сообщений наверх — считаные единицы. Если прокуратуре, а потом МГБ было нечем похвастаться — то почему Сталин не интересовался? Если Сталин не интересовался — то почему министерство не хвасталось? Или вождь сказал: «Работайте сами, товарищи, не надо ко мне бегать с каждым протоколом»? Но это не в его духе — Абакумов-то с протоколами бегал, а он «волкодав» профессиональный, не Игнатьеву чета. Товарищу Сталину самое бы время поддержать нового неопытного министра, уделить ему пристальное внимание…

13 февраля 1952 года дело из прокуратуры было передано в МГБ, где и крутилось еще почти год с совершенно непонятными результатами. Затем в министерство явились «комсомольцы».

О чем умолчал свидетель эпохи?

— Но? — спросил я. — У тебя на кончике языка застряло «но». Скажи его скорей, а то можешь поперхнуться.

Сергей Лукьяненко. Шестой Дозор

Я прекрасно понимаю, что мемуары — источник чрезвычайно зыбкий. А что делать, если ничего другого нет? Про «комсомольский десант» и вообще про то, что происходило по интересующим нас делам в начале 1953 года, мы знаем только из интервью и мемуаров Николая Месяцева. Однако это слишком важная тема, чтобы отложить их в сторону с приговором: «Врет, как очевидец!» Ничего не попишешь, придется с этим источником работать, тем более что бывший чекист в описании своей жизни точен и подробен.

За то, чтобы серьезно отнестись к этим воспоминаниям, говорит время их написания — «Горизонты и лабиринты» вышли в 2005 году, когда уже давно не было ни СССР, ни КГБ. Нет, смысл что-либо скрывать или обманывать оставался и тогда — но что именно?

Иван Игнатьевич Васильев, ныне покойный секретарь общества по изучению истории отечественных спецслужб, рассказывал мне, как он в начале 90-х брал интервью у Павла Судоплатова. Под конец он честно спросил старого чекиста, сколько правды в его мемуарах. И тот ответил: «Поступая на работу в органы, я давал партии и правительству подписку о неразглашении, и только они вправе меня от нее освободить». И это при том, что тогда уже не было ни партии, ни советского правительства. А если здесь то же самое? «Дело врачей» было признано фальсифицированным еще весной 1953 года. Завеса секретности над «делом Абакумова» стала приоткрываться только в последние годы. Отсюда и танцуем…

Воспоминания о «комсомольском десанте» четко разделяются на две составляющие. Два товарища автора занимались каждый допросами и первичной обработкой информации по одному из порученных дел, а Месяцев, как единственный из «варягов», имеющий высшее юридическое образование