Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская Страница 69

ево ни поставят». И он, Павел, к тем словам молвил: «Есть ли он, архимандрит, будет хоть митрополитом или хотя бы черт был, да не станет правды делать, и на него на Москве управу дадут». И к тем словам старец Дивей говорил: «Ты-де хочешь бить челом на архимандрита и говоришь неистовые слова». И взяв его, Павла, отослали в Козлов на владычен двор и велели посадить на чепь. И был он держан на чепи дни с четыре» (л. 83–84). Затем по прошению грацких людей Павел «с чепи» был освобожден и ездил сам к Москве «известить святейшему Иоакиму патриарху в Крестовой (палате. — Е. С.) на словах, а не на письме, потому что ево святейший патриарх знал, и тот ему велел в том монастыре быть по-прежнему» (л. 84).

После встречи с патриархом Иоакимом (умер в 1690 г.), описанной Павлом, но документально не подтвержденной, в его биографии опять значительный пробел. Очевидно лишь, что к 1698 г. он занял в Троицком монастыре должность казначея. В этот год началась тяжба Нифонта с игуменом Корнилием. А так как обвинения касались растраты денежной казны, то сторонникам Нифонта удалось сместить Павла с казначейства, поставив казначеем старца Сергия, в будущем свидетельствовавшего против Павла. Личного разлада в отношениях Нифонта и Павла до начала Великого поста 1701 г. заметно не было, черный поп Нифонт оставался духовным отцом Павла, постепенно, правда, собирая на Павла компрометирующую информацию, запоминая (а может быть, и подговаривая) свидетелей.

Конечно, Нифонт мог возвести на Павла напраслину, но тем не менее все это свидетельствует о том, что темы о «стихиях мира», богодухновенности Писания, Страшном суде и воскресении мертвых, наконец, о «истинности мощей» витали в воздухе. С какого времени?

Пока удается найти немного аналогий воззрениям Павла Жидовина. Так, в конце XVI — начале XVII в. некоего мозырского судью Стефана Лована (по другим источникам, Яна Ловейко) обвиняли в том, что он отрицал существование души у человека, ада и рая, не верил в наступление Судного дня и провозглашал идею несотворенности мира, который, по его мнению, возник сам из себя и будет существовать вечно. Примечательно, что Лован, кажется, тоже начал как иудей, потом стал арианином, затем цвинглианином, наконец, атеистом{800}. В 1623 г. за то, что «воскресения мертвых ложно быти вмени», был сослан в Кирилло-Белозерский монастырь Иван Хворостинин{801}. А на исходе XVII в. современники инока Павла — посадские из Арзамаса толковали Евангелие и заявляли, что «Христос не воплотился и не родился, и чудеса, которые Христу приписывают, того-де не было, то-де было слово Божие, и слово-де всегда у Бога», а некоторые отказались и от почитания икон и ругали духовенство (дело расследовалось в 1685 г.){802}.

Через шесть лет после смерти Павла выдающийся публицист купец И. Т. Посошков бросит в книге «Зерцало очевидное» укор растленности нравов своей эпохи: «Нецыи... уже глаголют, и не токмо глаголют, но и стоят в том, яко несть на свете Бога, но сей свет сам о себе стоит; несть у него ни создателя, ни владетеля... и вси-де человецы пока живы, то их приобретение, а егда умрет, тут ему и конец весь, и ни царства небесного, ни муки вечныя, ни воскресения мертвых не сказуют...»{803}.

О Павле или о ком-либо еще писал Посошков? Нам остается неизвестным. По крайней мере, до второй половины XVIII в. ни один из появлявшихся в России религиозных вольнодумцев не шел так далеко в отрицании христианских догматов и по сути — самих основ веры.

Во время бесед в келье старца Павла Жидовина уход от признания Евангелия и истин Писания, возможно, граничил с отходом от христианской веры в «безбожие и афеизм». Что же породило приписываемые Павлу вольные речи о религии? Можно ли в его воззрениях увидеть следы крайних иудаизантских течений XV–XVII вв., или на умонастроения насельника Козловского монастыря повлиял общий настрой его эпохи, отличавшейся небывалым накалом религиозной полемики? Можно ли связывать приписываемые Павлу Жидовину речи с новациями европейской философии или с глубинной средневековой традицией, европейской, православной, арабо-иудейской? Наконец, оставили ли след в сознании современников вольные рассуждения о вере, которыми были обеспокоены иноки Козловского Троицкого монастыря?

Пока на все эти вопросы ответ найти непросто.

А между тем с Козловским уездом исследователи связывают начало «пропаганды духоборческого учения»{804} и — что особенно примечательно — в числе первых «учителей» называют «польского жида» (!) Семена, который в 1730-х гг. обратил в свою веру («передал духоборческое учение») Лариона Пабирахина{805}, стоящего у истоков конфессии духоборцев. По-видимому, прямой связи между разговорами монахов в Козловском Троицком монастыре, иноком Павлом Жидовином, умершим в середине 1701 г., и полулегендарным «жидом» Семеном, возможно появившимся в том же уезде около 1733 г., искать не следует. Но ясно и то, что и Павел, и Ларион Пабирахин в своих религиозных исканиях не были одиноки. О некоторых направлениях религиозных выступлений младших современников Павла речь впереди.

Глава 3

Российские иконоборцы,

«люторы и кальвины» на следствии

Приписываемые Павлу Жидовину мысли и речи в отвержении православного учения о сотворении мира и конце света, кажется, заходили значительно дальше аналогичных вольнодумных выступлений его более известных современников — Д. Тверитинова и Настасьи Зимы. Кто мог развивать эти идеи или им подобные? Когда «заканчивались» ереси и им на смену пришли философский атеизм, сектантство?

Для ответа на эти вопросы попробуем собрать все сохранившиеся свидетельства о «реформационном» вольномыслии времени Павла Жидовина, Дмитрия Тверитинова, их младших современников и потомков. Свидетельств таких, к сожалению, сохранилось не так много. Хотя во времена Тверитинова и звучали заявления, что «не одна тысяща им, Димитрием (Тверитиновым. — Е. С.), прельстишася»{806}, реформационное вольномыслие никак не могло соперничать по количеству приверженцев ни со старообрядчеством, ни с мистическими течениями (прежде всего хлыстовщиной). По-видимому, кружок Тверитинова, насчитывавший восемь-девять человек, и кружок Настасьи Зимы, собиравший несколько десятков человек, не только приобрели наибольшую известность, но и были наиболее многочисленными.

Не повторяя подробно изложенные H. С. Тихонравовым детали следственного дела Тверитинова 1713–1717 гг., напомним основные вехи этого процесса и некоторые недавно обнаруженные материалы, уточняющие судьбы его участников. Следствие по делу Тверитинова началось в апреле 1713 г. с арестом студента Славяно-греко-латинских школ Ивана Максимова, «хулившего» иконопочитание, поклонение святым мощам и выступавшего против церкви. Следствие вел Преображенский приказ, рассматривал дело Сенат, но более всего материалов о кружке