Русская промышленная революция: Управленческие уроки первой половины XIX века - Глеб Алексеевич Архангельский Страница 60

Все беспристрастные знатоки, равно как и дамы наши, отдают полную справедливость внутреннему достоинству шалей Г-жи Елисеевой, особливо же в отношении к прочности их в носке, в чем они, смело можно сказать, далеко превосходят Французские и Английские, которые, как известно, в носке не весьма надёжны.

В прошедшем году Г-жа Елисеева имела счастье быть представленною Государыне Императрице Марии Фёдоровне, Августейшей покровительнице всего полезного, и при поднесении Её Императорскому Величеству одной из лучших своих шалей, удостоилась получить богатый из драгоценных камней крест.

В заключение сего не излишним считается присовокупить, что Г-жа Елисеева основала, пустила в ход и поддерживает сие своё заведение, собственным своим капиталом, без всякого пособия со стороны Правительства.

Сверх того она с сим делом соединяя пользу общественную, старается обеспечивать и благосостояние употребляемых на фабрике крепостных своих женщин, коих летом бывает от 36 до 50, а зимою до 100 человек, а именно: все они сверх полного содержания, получают от неё значительную задельную плату, из которой, по прошествии 10 лет, составляется не малый капитал; через 10 лет, каждая женщина получает вечную свободу, и вместе с тем выдаётся ей и капитал её [ЖМ 1827–9, с. 17–22].

Импорт человеческого капитала

Интересная особенность эпохи – активнейшее привлечение в страну иностранных специалистов, технологов, промышленников. При этом похоже, что к этому времени удалось изжить проблему второсортности импортируемого человеческого капитала, характерную для XVIII в.

В те времена нередки жалобы современников на засилье иностранцев, причем иностранцев некомпетентных, не знающих и презирающих страну, давшую им все жизненные блага и карьерные возможности. Вспомним Ломоносова, полжизни боровшегося с такими иностранцами, оккупировавшими Академию наук.

За сотню лет, к счастью, выветрилась установка Петра I – бездумно тащить в страну и превозносить все голландское, польское и немецкое, неважно – полезное или бесполезное, только за то, что оно иностранное; унижать, ломать и топтать все русское только за то, что оно русское.

В эпоху промышленной революции настрой совершенно противоположен. Модест Андреевич Корф, сын курляндского барона, называет себя «русским по воспитанию, по вере, по службе» [Корф 1838, 7].

Егор Францевич Канкрин, по воспоминаниям цензора Никитенко, обижался, когда упоминали его немецкое происхождение, и подчеркивал «я русский министр и служу России» [Никитенко, 287].

Посмотрите, как почти совершенно немец по крови император Николай Павлович пишет запорожскому малороссу по происхождению Паскевичу, на тот момент (1832 г.) наместнику Царства Польского:

В четверг, выходя от обедни, получил я письмо твое, любезный Иван Федорович, от 1 (13) апреля. С сердечным сожалением вижу, что несогласие мое на утверждение г. Раутенштрауха в комиссию внутр. дел тебя огорчило; решившись на это, я не имел иной цели, как пользу службы.

Отдавая полную справедливость ему и в способностях, и в том усердии, которое ныне нам оказывает, я убежден был и остаюсь, что несравненно он полезнее будет в общем совете, как старший член, чем управляющим столь важною частью, где нам нужен собственно русский и надежный.

Покойный брат 15 лет имел при себе г. Раутенштрауха, знал его и уважал все его дарования, употреблял его с полною деятельностью, но никогда не вверял ему отдельной части, ибо знал его характер и недостатки и держал его строго, чему я был часто свидетель. Употреблять его таким же образом и полезно, и нужно, но не иначе. Вот моя исповедь [Переписка с Паскевичем, 10–11, курсив Г. А.].

Корф упоминает примирение государя с генерал-адъютантом Деллингсгаузеном в таких выражениях: «Тебе, как вспыльчивому немцу, еще туда-сюда было разгорячиться, а мне, русскому хладнокровному человеку, отнюдь уже этого не следовало, и я вполне винюсь» [Корф 1838, 336].

Графиня Блудова вспоминает: «Привычка говорить по-русски, даже с женщинами (дотоле неслыханное дело при дворе), любимый казацкий мундир, им первым введенный в моду, привычка петь тропари праздничные и даже всю обедню вместе с хором в церкви – это мелочи.

Но модные дамы времен Александра рассказывают, какое это сделало впечатление, как удивило и какой сделало переворот в гостиных, а впоследствии в семейной жизни, и в воспитании, и мало-помалу разбудило народное чувство и дало повод стремлению возвращаться ко всему строю отечественному.

В своих привычках и привязанностях ко всему национальному Николай Павлович опередил своих современников» [Тарасов II, 359].

Кстати, именно императору Николаю Павловичу все православные верующие нашей страны обязаны если не уничтожением, то значительным уменьшением в нашем церковном пении доли слащавой итальянщины от Сарти, Веделя, Бортнянского и прочих церковных композиторов XVIII в.

Поручая в 1837 г. придворную певческую капеллу Глинке, государь просил, «чтобы [певчие] не были у тебя итальянцами» [Тарасов I, 345].

Церковные композиторы эпохи, такие как Львов, Турчанинов, Бахметев, начали постепенный возврат к древнерусским образцам церковного пения, подготовивший блестящий расцвет русской церковно-певческой композиторской школы конца XIX в.

Петровское «низкопоклонство перед западом» уступило место разумной и активной политике по привлечению с запада людей, могущих быть полезными отечественной промышленности. В статье о роли императора Александра I в развитии горной промышленности читаем:

В 1812 г. в Екатеринбурге поручено было механику Меджеру по его [государя] вызову устроить собственным иждивением фабрику паровых и других машин и инструментов для горных заводов. Правительство дало ему с Уральских заводов 50 мастеровых в обучение на том же основании, как и Берду.

[Журнал напоминает, что первая паровая машина была устроена в России в 1766 г. на Колыванских заводах Ползуновым.]

В 1815 году для укоренения в России приготовления белого оружия и стальных изделий, вызваны на Златоустовские заводы мастеровые из Солингена и Клигенталя, знаменитых в Европе по превосходству изделий этого рода. Переселение этих мастеров целыми семействами совершалось до 1817 года [ГЖ 1878–1–13].

Как мы видели выше, привлечением человеческого капитала активно занимались агенты Министерства финансов в европейских столицах. Страницы «Журнала мануфактур» пестрят сообщениями о таких иностранных специалистах, плодотворно работающих в разных областях русской промышленности. Вот характерная публикация:

Объявление

об иностранном механике, желающем приняться в России

Проживающий в Бреславле Австрийский подданный Механик Иоган Зорглейхнер, обучавшийся в Политехнической школе в Праге, а потом в Вене, и приобретший основательные познания к устройству металлических всякого рода машин, изъявил Департаменту Мануфактур и Внутренней Торговли желание определиться для сего дела на какую-либо из Российских фабрик или заводов.

Департамент Мануфактур и Внутренней Торговли, доводя о сем до всеобщего сведения, присовокупляет, что буде кто-либо из Гг. Российских фабрикантов или заводчиков пожелает воспользоваться сим предложением, то