Занимательная история Древней Церкви. От гонений к триумфу - Владимир Соколов Страница 55

Собор растянулся на много месяцев. Его предваряли многочисленные заседания, на которых встречались сторонники различных партий, чтобы в долгих дискуссиях разъяснять и обосновывать свои мнения. Часто эти встречи проходили в присутствии императора Константина, который в то время еще не был крещен.

Наконец в начале июня состоялось торжественное открытие собора под председательством Константина. Евсевий Кесарийский в своей «Истории» подробно описал эту церемонию. Епископы собрались в огромном зале императорского дворца и, заняв свои места, стали ждать появления императора. Когда тот явился — в сопровождении большой свиты, одетый в роскошное одеяние из золота и драгоценных камней, — епископы встали, приветствуя его. Император долго обходил зал, обнимая прибывших на собор мучеников, целуя их в раны и искалеченные члены; затем остановился в центре и по знаку главных епископов скромно сел на приготовленное для него золотое кресло.

Заседание началось с приветственного слова императору, сказанного одним из епископов, и речи Константина, который говорил по-латыни и лишь в конце прибавил несколько слов на греческом. «Не медлите рассмотреть причины вашего расхождения в самом их начале, — призвал он собравшихся, — и разрешить все спорные вопросы мирными постановлениями. Через это вы совершите угодное Богу и доставите величайшую радость мне, вашему сослужителю».

После этого приступили к обсуждению собственно религиозных тем. Евсевий Никомедийский предложил арианский символ веры, в котором открыто называл Бога-Слово сотворенным и не-единосущным Отцу. Этот вариант был не только отвергнут, но и с гневом разорван на части как абсолютно нечестивый. Стали составлять другой символ веры. Ариан обвинили в том, что они не согласны с древними установлениями христианства и прямо противоречат Св. Писанию; те возражали, что никаких противоречий со Св. Писанием у них нет, а все дело заключается в его правильном толковании. На все выражения, приводимые православными в качестве доказательства единосушия Сына и Отца, они отвечали другими, которые опровергали эти выражения или придавали им другой смысл. Например, если в Писании говорилось о Сыне как о «силе Божьей», то они находили такое место, где о евреях и даже о саранче тоже говорилось как о «силе Божьей»: значит, это выражение не могло служить доказательством единосущна Бога Сына и Бога Отца. В том же духе ариане возражали против понятия «вечности» Сына, указывая на то, что вечность можно понимать в смысле будущего постсуществования, а не вечного предсуществования.

Существует легенда, что присутствовавший на соборе епископ кипрского города Тримифунта Спиридон доказал единосущие Троицы с помощью чуда: он сжал в руках глиняный кирпич и из него вверх ударил огонь, вниз потекла вода, а между пальцев осталась глина. Показав столь наглядный опыт, Спиридон сказал: «Стихии три, а плинфа (кирпич) одна; так и в Пресвятой Троице — Три Лица, а Божество Едино». По другому преданию, на соборе находился святой Николай Чудотворец, который был так разгневан нечестивым учением Ария и его упорством, что на одном из заседаний влепил ему пощечину.

Наконец после долгих споров поднялся некий человек — историки считают, что это был Евсевий Кесарийский, — и предложил прекратить ненужные словопрения, на том основании, что тайна отношений между Богом Отцом и Богом Сыном непостижима. Познать ее не только невозможно, но и ненужно, поскольку спасется не тот, кто знает Бога, а тот, кто верит в Него: «Верующий в Меня имеет жизнь вечную» (Ин. VI, 47). Это было именно то мнение, которого придерживался сам Константин, полагавший, что все споры такого рода бесполезны и даже вредны, поскольку нарушают единство Церкви.

Евсевий предложил не сочинять ничего нового, а просто принять символ веры кесарийской Церкви, где все формулировки были сделаны настолько обобщенно и обтекаемо, что могли устроить всех. Начало его звучало так: «Веруем во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца всех видимых и невидимых, и во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Слово Божие, Бога от Бога, Света от Света, Жизнь от Жизни, Сына единородного, перворожденного всей твари, прежде всех век от Отца рожденного, чрез Которого и произошло все». После его чтения наступило долгое молчание. Император после размышления наконец взял слово и заметил, что ему этот символ веры нравится, но в него хорошо бы добавить слово «омусиос», что по-гречески значит «единосущный». Как, когда и почему возникла у Константина идея включить в символ это слово, ставшее фундаментом православного богословия, осталось неизвестным. Слова «единосущный» нет в Писании, но оно встречается у двух древних авторов — Дионисия Александрийского и Дионисия Римского. Предполагается, что этот термин придумали Александр Александрийский и Осий во время личной встречи накануне собора. Потом это слово мелькало во время обсуждений на соборе. Возможно, Константин мог слышать его во время совместных дискуссий, предварявших собор, а может быть, кто-то из православных успел убедить его в необходимости этого термина. Как бы там ни было, после того, как это слово употребил сам император, спорить с ним стало невозможно.

Кесарийский символ, одобренный Константином, был взят за основу и переработан в Никейский с помощью различных изменений, дополнений и исключений. Некоторые из них (например, было исключено выражение «Слово Божие») не совсем понятны, другие были явно направлены против ариан — в частности, вместо «Жизнь от Жизни» было поставлено «Бога истинного от Бога истинного», поскольку именно последнее положение оспаривали ариане. Выражение «перворожденного всей твари», хотя и являлось цитатой из апостола Павла (Кол. 1, 15), также было исключено как характеризующее отношение Бога Сына к твари, а не к Отцу. К «рожденному» добавили «несотворенному», «из сущности Отца» и решающее «единосущному Отцу». Заканчивался Никейский символ анафематизмами, то есть проклятиями против всех, кто осмелится что-либо убавить или прибавить к составленной формуле.

Не принявший Никейский символ Арий был отправлен в ссылку в Иллирию, а из всех его единомышленников только четверо остались на его стороне и тоже были сосланы. Рассказывали, что двое из них, Евсевий Никомедийский и Феогний Никейский, все-таки согласились подписать символ, но вставили в слово «омусиос» («единосущный») лишнюю букву, и получилось «омиусисос», то есть «подобосущный». Позже это стало причиной новых недоразумений.

Никейский символ стал точной формулировкой правильного учения и окончательным вероизложением, обязательным для каждого члена Церкви. Но с его принятием споры вокруг троического богословия не закончились — наоборот, они только начались. Проблема была в том, что после Никейского собора понятия «сущность» и «ипостась», основополагающие для троического учения, почти во