Россия и мировые проекты развития. Хроники Большой игры - Владимир Аркадьевич Литвиненко Страница 52

Разумеется, были и ошибки, и серьезные просчеты в планировании и руководстве войсками. Была и отчаянная надежда на то, что все это только провокация и все еще обойдется. Наверняка была и растерянность в первые часы после нападения. Не дни и недели, а именно часы. Растерянный Генеральный штаб не отправляет на фронт военно-историческую группу Главного оперативного управления для изучения и обобщения опыта войны на следующий день после ее начала. И не планирует проведение контрударов. А Верховное главнокомандование не отдает приказ бомбить столицу противника. Так ведут себя те, кто собрался выстоять и победить. Французы и англичане в 1939–1940 гг. вели себя иначе. И все же можно ли было избежать тех жертв, которые выпали на долю армии и народа? Увы. Чем больше мы пытаемся серьезно и спокойно проанализировать то или иное возможное развитие событий в тот или иной отрезок времени, предшествующий войне, тем больше убеждаемся: все могло быть гораздо хуже. Перед войной и в ее начале было сделано все, что только возможно было сделать. К сожалению, этого оказалось недостаточно, но большего не сделал никто. Только мы оказались в состоянии выдержать удар такой колоссальной мощи, какой был нанесен 22 июня 1941 г.

Именно в этот день весь мир узнал, что у фашизма есть оппонент, который может противостоять ему на равных, несмотря ни на какие издержки.

В отечественной исторической литературе много говорится о роли и месте СССР во Второй мировой войне, о том, что мы спасли Европу и мир от фашизма. Это действительно так. Но это не все. Главное, что мы смогли сделать, — это удержать мир от почти добровольного сползания в этот самый фашизм, в котором мир, по крайней мере западный мир, начиная с 1940 г. вполне комфортно разместился, не испытывая особых проблем[364]. Казалось бы, если сохраняются и функционируют демократические институты, то какая разница, кто будет обеспечивать их функционирование? 22 июня 1941 г. мир увидел, что разница есть, и весьма существенная. Трагедия поселка Орадур-сюр-Глан, произошедшая 10 июня 1944 г. во Франции, показала, в чем именно эта разница. Правда, те представители западной цивилизации, которые столкнулись с фашизмом не на улицах своих уютных городков и поселков, а в Освенциме и Бухенвальде, поняли это намного раньше.

И еще один вывод. Именно 22 июня 1941 г., когда непримиримые противники объединились перед лицом общей опасности, стало понятно: фашизму нет места в этой реальности.

Сегодня мы живем в другой реальности. В реальности фактического демонтажа Ялтинско-Потсдамской системы и ее реальных завоеваний. А это означает, что вопрос с фашизмом вновь открыт. Нацистская идеология как способ мышления и действия никуда не делась. Элементы этого мышления, модифицированные применительно к нынешним условиям, но вполне узнаваемые, все чаще проявляются в политике, идеологии и даже на бытовом уровне. Более того, этим начинают гордиться. Похоже, что это фундаментально не устраивает только нас. А значит, России вновь придется высказаться по данному поводу. Сможем ли мы это сделать так, как это сделали наши деды в 1941–1945 гг.? Хочется верить, что да, сможем. Уже делаем.

И все же почему Европа так охотно подчинилась фашизму? Был ли он случайной флуктуацией, сбоем программы или частью того же Западного проекта, предназначенного для решения вполне конкретной задачи? В связи с этим крайне важно понять, что именно представлял (или представляет) собой нацистский проект и какое место он занимал (или занимает) в системе миропроектной конкуренции.

Раздел II. Западный глобальный проект развития и попытки переформатирования мира

Глава 6. Фашистский проект в системе глобальной миропроектной конкуренции

6.1. Фашизм как родовое понятие

О фашизме и его разновидностях сегодня написаны сотни томов самых серьезных исследований самыми различными — и отечественными, и зарубежными — авторами[365]. Различными в первую очередь по своим взглядам и пристрастиям. Изучению и классификации подверглись разные проявления фашизма, его сущность и признаки[366]. Все эти работы представляют несомненный интерес для исследований в данной области. Наиболее ценно в них то, что эти работы, как и многие другие, не замыкаются, собственно, на итальянском фашизме или германском нацизме, а рассматривают их как частные случаи одного и того же явления.

И все же четкого ответа на вопрос, что же такое фашизм, по-прежнему нет. Автор и не ставит перед собой столь амбициозную задачу. Задача автора несколько скромнее: определить место фашистского проекта в системе миропроектной конкуренции.

Если рассматривать фашизм как один из конкурирующих глобальных проектов (язык не поворачивается употребить термин «развития», но приходится), а Национал-социалистскую рабочую партию Германии (НСДАП) как движущую силу этого проекта, то сразу возникает вопрос: при чем тут социализм?

Почему в названии одной из самых одиозных и кровавых политических партий в истории человечества социализм (в сочетании с понятием «рабочая») занимает едва ли не центральное место?

Естественно, наибольший интерес для исследования представляет германский национал-социализм. Но понять, о чем идет речь, будет крайне проблематично, не разобравшись хотя бы в первом приближении, что такое фашизм как таковой.

Этимология самого термина нам мало что скажет, хотя и это небезынтересно. Но термин отсылает нас к 1922 г., то есть ко времени прихода к власти Б. Муссолини, дуче Италии. Именно ему во многом принадлежит первенство во введении в оборот многих терминов (включая фашизм и тоталитаризм), ставших впоследствии нарицательными. В то же время представляется несколько сомнительным, что подобный феномен родился, что называется, в одночасье. Столь мощное общественно-политическое явление (а это, к сожалению, именно так) просто обязано иметь давнюю историю.

Наивно было бы полагать, что подобная предыстория, если она действительно имеет место быть, будет касаться исключительно фашизма.

Как политическое явление фашизм — это изобретение именно первой половины XX в., призванное сыграть вполне определенную роль в мировой истории. Другими словами, это инструмент.

И вот здесь возникает вполне уместный вопрос: инструмент чего?

Что именно необходимо было осуществить с помощью столь одиозного явления?

И самый главный вопрос: чей это инструмент?

Рассмотрение фашизма в качестве инструмента не только дает возможность полнее осознать причины возникновения столь многих его разновидностей (национал-социализм[367], фалангизм[368], рексизм[369] и т. д.), но и объединить все эти разновидности в рамках одного родового понятия.

Поскольку мы имеем дело со случаем, когда движение родилось раньше термина, которым оно впоследствии было названо, то опишем вначале именно его.

Вольфганг Випперман в работе «Европейский фашизм в сравнении. 1922–1982», комментируя мысль Фрица Шотгефера о том, что «фашизм носит имя,