Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская Страница 46

переписал для Петра тайнописью «черный заговор» и весной 1776 г. при встрече спрашивал дьячка Петра «о показанном приворотном писме»: «Что имеет ли оно силу в привороте девок? <...> Однако <...> Петр сказал, что он пробовал, толко-де никакова действия нет, и на все плюнуть». Злосчастное «заговорное письмо» вскоре нашли оброненным на мостовой близ Николо-Надеинской церкви. Ростовская духовная консистория вынесла приговор: дьячков Петра и Федора изгнали из причта, а Федора Стефанова еще и отправили в солдаты{519}.

В 1741 г. на сержанта Ивана Рыкунова донес его человек Сергей Корсаков о том, что Рыкунов всегда носит при себе или держит «завсегда в подголовье своем» «тетратку» с приворотом для девок. Корсаков сообщил, что к Рыкунову приходили два человека «и он, Рыкунов, выняв ис кисы своей незнамо какую тетратку, писанную в осмуху листа, и помянутому Бу-рыге читал тихо, а что — того он, Сергей, прислышать не мог, и по прочтении той тетратки оной Рыкунов тому Бурыге говорил, чтоб он в тое тетратку последнее вписал, а что имянно, того-де оной Рыкунов не выговорил, и Бурыга-де сказал, что он то впишет». Далее Корсаков упомянул о том, что его господин приневолил остаться у себя ночевать девку, «а в то-де время, как оной Рыкунов тое девку у себя удержал сильно, и при том говорил он ему, Сергею, на ухо тихо, ежели б-де по той тетратке, которая у меня зделать, а что не выговорил, то б-де та девка не токмо чтоб просилась от него, но и сама бы из воли своей у него осталась, и потому мнением своим признавает он, Сергей, что та тетратка волшебная». Рыкунов на допросах все обвинения отрицал. Однако при обыске у него действительно нашли «сумнительный» текст — заговор лихорадки, который Рыкунов своим не признал. Дело о Рыкунове Тайная канцелярия «вершить» не пожелала, не найдя в нем «важности», а потому обвиняемого и доносителя отправили в полковую канцелярию.

Девицы или женки, вероятно, знали немало приемов, как противостоять «блудным страстям» и попыткам преклонить их к «блудодеянию»{520}. Кроме того, пользуясь магическими приемами при выборе жениха, мести сопернице, возвращении мужа («чтоб любил и не бил»), женщины вовсе не чувствовали себя пассивной стороной{521}.

Вот как, например, вела себя в самом начале XVIII в. дворовая подьячего Преображенского приказа Ефимия Михайлова, которая с дворой Матреной не поделили дворового Андрея. Девицы бросили жребий («ворожили лучиною»), и по жребию жених доставался Ефимии. Но барыня за Андрея прочила Матрену, и тогда Ефимия, отчаявшись, прибегла к наговорному зелью: одно, белое, она подсыпала в квас Матрене, от чего у той началась «кликотная болезнь», а другое, зеленое, — помещице, чтобы сделать ту «милостивой»{522}.

В семейной жизни магическими приемами пользовалась помещица Анисья Протасьева. Пока ее 40-летний муж секунд-майор Афанасий Протасьев пребывал на службе, 19-летняя Анисья, кажется, изменяла ему с солдатами. Разгневанный муж сильно бивал ее, и во время одной из семейных сцен нашел у жены «коренья» и соль. Анисья призналась, что на соль и коренья наговаривал ей крестьянин-лекарь Зот Грезин, чтобы муж любил и не бил. По окончании разбирательства, вскрывшего на беду Протасьева его вольные речи об императрице Анне Иоанновне, секунд-майор был казнен, Анисью (ей вменили в вину недоносительство на мужа, блуд и обращение к волхвам) наказали кнутом и сослали в Сибирь навечно, а крестьянин Зот Грезин был бит кнутом{523}.

Перечисление аналогичных случаев, очевидно, можно продолжать долго. Нет сомнения, что в XVIII в. любовной (как, впрочем, и другим видам) магии принадлежала своя, пусть не главенствующая, но достаточно прочная ниша в традиционном сознании.

Не стоит, однако, преувеличивать магическую составляющую чувственной сферы: любовная страсть свободно проявляла себя и вне магического контекста. Вряд ли стоит переоценивать и «историческую специфику» выражения эмоций и любовной горячки: в свидетельствах, порой весьма экзотических, за очевидными знаками эпохи легко обнаруживаются вневременные характеристики непреодоленного человеческого естества.

Естественные любовные переживания обоих полов, пожалуй, мало менялись и меняются по сути своей во времени и пространстве. Однако, изучая способы проявления любовных страстей, мы не можем не наблюдать, как трансформируются со временем формы проявления чувства, жесты, говорящие о нем, как модифицируются в человеческом сознании иерархия запретного и греховного, сформированная религиозной и культурной средой.

Глава 9

Магическое целительство

Лечебная магия, очевидно, является самым распространенным видом волшебства, частью повседневности традиционного сообщества, и, судя по разного рода источникам, ею владели как «волшебники» — профессионалы, так и обычные люди. Вместе с тем в общем объеме известных нам следственных дел XVIII в. обвинений исключительно в магическом целительстве до странного немного — не более четырех десятков. Объяснение этому можно искать в законодательной сфере, в обыденности знахарских практик, которые зачастую не рассматривались как криминальные, наконец, в отсутствии достаточного количества представителей ученой медицины, готовых к борьбе с «волшебниками» — «обманщиками».

В отличие от Европы периода «охоты на ведьм» магическое целительство в России долгое время не было в центре внимания светского законодательства или церковных авторов, хотя, безусловно, подозрения, что врачебная практика не обходится без «колдовства», возникали в Московском царстве в XV–XVII вв. Существовали они и весь XVIII в., но то, что в официальных документах Нового времени «волшебников» — знахарей стали называть «мошенниками»-«обманщиками», на практики магического целительства почти не влияло.

По меньшей мере до конца XVIII в. профессиональный медик был редкой фигурой не только в сельской местности, но и в русской провинции вообще{524}. К. А. Богданов, специально занимавшийся сюжетами истории и антропологии медицины в России, замечает: «Попытки властей распространить сферу медицинской профессионализации за пределы столичных городов России постоянно наталкиваются на глухое или открытое неприятие деревенского населения. Вплоть до <...> 1890-х гг. деревенская Россия была практически лишена медицинской помощи, отношение же самих крестьян к врачам характеризуется преимущественно протестным умонастроением: свидетельства такого неприятия в XVIII веке мало чем отличаются от аналогичных свидетельств конца XIX века»{525}.

Были, разумеется, и те, кто знал о просвещенной, несуеверной медицине, но обращение к докторам требовало значительных затрат, да и язык медиков был чужд и мудрен для понимания простецов. Вот, к примеру, заключение, которое в 1765 г. в провинциальном Ростове дал «просвещенный» доктор, призванный следствием для освидетельствования кликуш: «у тех женок временно бывает тоска, которая к ним приходит от давняго повреждения в кровях и во внутренних женских частях,