История русского раскола старообрядства - Петр Семенович Смирнов Страница 46

имя святителя Николы. В 1791 году они заложили на месте деревянной новую каменную часовню таких размеров, что с нею не могла сравниться по обширности ни одна из всех тогдашних московских церквей, не исключая и соборов, и сделали это путем обмана. Под предлогом ветхости и мнимой негодности двух часовен, рогожские раскольники просили московского главнокомандующего князя Прозоровского дозволить им построить вместо этих двух одну. Был готов для представления главнокомандующему и план будущей часовни: его составил архитектор Козаков. По этому плану часовня долженствовала быть двухэтажная, с зимним помещением внизу и летним вверху, размеров довольно скромных, без особых выступов для алтаря. Князь побывал на кладбище и дал разрешение. Тогда рогожцы, руководителем которых был «именитый гражданин» Никита Павлов, оставив существовать старую каменную часовню, повели постройку новой в совершенном подобии соборного храма о пяти главах: план Козакова был заменен другим. Нет сомнения, что план этот был бы осуществлен вполне, если бы сведения о постройке не дошли до императрицы: теперь рогожцам не пришлось видеть пять глав, но все же часовня была окончена постройкой в первоначальных размерах. В 1804 году кладбищенский попечитель, Шевяков, исходатайствовал у тогдашнего начальника Московской столицы, Беклешева, дозволение построить третью часовню, зимнюю, каменную во имя Рождества Христова, по плану архитектора Жукова. Так, можно сказать, быстро воздвигая, одно за другим, молитвенные здания, рогожцы не жалели средств на благоукрашение их, приобретая в часовни древнего письма иконы, в богатых сребропозлащенных ризах с драгоценными камнями и жемчугом, серебряные паникадила и подсвечники с пудовыми свечами, богатые плащаницы, великолепную утварь. И ничто из этого не было потеряно даже в несчастный 1812 год. Поп Иван Матвеевич не бежал, подобно другим, в виду неприятеля, хотя и имел к тому все средства: он остался хозяйничать на Рогожском. С помощью нескольких работников, иконы, книги и все церковное имущество он успел скрыть в нарочно вырытых на кладбище могилах, а как скоро и город был очищен от неприятеля, снова, еще до возвращения разбежавшихся раскольников, все поставил на своих местах. Спасение рогожских драгоценностей приписано было особенному покровительству Божию и в память того сделана надпись в Рождественской часовне. Более полстолетия счастливилось московскому беглопоповщинскому учреждению и вся первая четверть XIX века была временем славного процветания его. В начале девяностых годов прошедшего столетия кладбище имело 20 000 прихожан, живших в Москве и около неё; в 1822 году их считалось уже 35 000, а чрез три года число это возросло до 68 000. Капитал кладбища исчислялся миллионами рублей. В ограде кладбища было настроено много жилых домов, каменных и деревянных, – палаты для призреваемых, «сиротский дом» для «рогожских подкидышей», с училищем для них, дом для умалишенных, «приют» для приезжающих, здание для кладбищенских: конторы, канцелярии, библиотеки, замечательной по редкости находившихся в ней книг, для архива, и, кроме того, десятки домов называвшихся частною собственностью. Население считалось сотнями: тут жили «лицевые», не мало бывало и «подпольных». На кладбище находились и женские обители, во главе с обителью знаменитой в своем роде «матери» Пульхерии. В них было устройство общежительное. Каждая из них имела средства настолько значительные, что рогожским обитательницам не было нужды ездить за сборами. На кладбище постоянно имелось достаточное количество беглых попов и диаконов; при каждом попе был свой дьячок и свои певчие. Попы были вполне независимы друг от друга, и даже в то время, когда их было по двенадцати, не было между ними благочинного. Все попы имели в ограде кладбища дома, выстроенные им от общества, получали большие доходы, и не только жили в большом довольстве, но и наживали стотысячный капитал. Алчность рогожских мнимых священнослужителей к стяжаниям была неимоверна. Попы становились на паперти и «перехватывали» друг у друга «требы». Диаконы во время служения молебнов, панихид и погребений разными попами, в разных часовнях, перебегали от одного к другому: в одной часовне скажет ектенью, в другую побежит провозгласить «вонмем», чтобы и там и тут получить свою диаконскую долю. Хотя кладбищенские часовни были устроены с алтарями, но ни одна из них никогда не была освящена. Поэтому обедни служились в походной полотняной церкви.

§ 30. Иргиз. – Монастырская организация и быт

В Саратовский край раскол проник с первых дней своего появления, помогал здесь Разину, бунтовал в Камышине, и в конце XVII века успел основать несколько скитов. В течении первой половины XVIII века он рос и развивался здесь почти беспрепятственно вследствие и обширности края, и недостатка органов центральной власти, и отсутствия сколько-нибудь удовлетворительных путей сообщения. Когда наступило царствование Екатерины II, на основании манифеста 1762 года, дозволявшего заграничным раскольникам безбоязненно возвратиться в отечество, раскольники, пришедшие с Ветки, заняли берега Иргиза, плодородные и обильные лесами, и в том же (1762) году основали три скита: Авраамиев, Пахомиев, Исаакиев. Эти три скита были тем зерном, из которого скоро выросло громадное дерево. В одном из скитов от старца Филарета получил благословение известный Пугачев и, может быть, благодаря этому, надолго был бы задержан рост иргизских общин, если бы в непродолжительном времени не пришел сюда зарубежный, с Ветки, выходец Сергий Юршев (1776 г.). Сыну московского купца Юршева, одного из главных виновников смерти архиепископа Амвросия во время бунта 1771 года, суждено было играть на Иргизе роль «строителя» в широком значении слова. Во-первых, Сергию удалось выхлопотать у саратовских властей формальное разрешение богослужения на Иргизе (1780 г.); затем, в счет вольского миллионера Злобина при мужских скитах были построены храмы, с громадными на то затратами; после этого скиты получили название монастырей: верхний Исаакиев – название Успенского (с 1783 г.), средний Пахомиев – Никольского (с 1788 г.), нижний Авраамиев – Воскресенского (с 1786 г.); обстроились и два женских скита: Маргаритин и Анфисин, получив название монастырей: Покровского и Успенского. Сергий составил для братии устав общежития. С тех пор началась славная жизнь Иргиза, потянулась она на десятки лет, – Иргиза, затмившего славу даже столичного беглопоповщинского кладбища.

В первое время существования Иргиза ничего не требовалось для поступления в число братии, кроме доброго желания, потому что искали побольше рабочих рук; в последний период его жизни была установлена известная плата с новопоступавших в пользу монастыря, очень значительная, которую могла заменить лишь рекомендация сильных людей. Прием «лицевых» чередовался с приемом «слепеньких»: для последних отводились кельи поближе к монастырской ограде, чтобы в случае опасности можно было вовремя ускользнуть в лес. Во главе общины каждого монастыря стоял настоятель, выбираемый на бессрочное время, смотря по обстоятельствам – или братией одного монастыря, или всех. Акт избрания утверждался сначала земским исправником, потом удельной конторой,