Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев Страница 41

И это-то, наверное, и есть самое удивительное. Проходимцев-расколовождей всегда хватало, всплеск нового религиозного сознания и эпидемия сект второй половины ХХ века их число никак не могли уменьшить. Но чуть поскреби эти как бы современные эксцессы (интернет, соцсети, все как полагается) — и открывается дивная первозданная архаика, едва ли не былинная. Трагично-творческое самозванчество, какие-то «скрытые имамы» на католический лад, мотив подменного правителя, наивное самосвятство, поиски Антихриста: как факт околорелигиозной психологии все это, по сути, как минимум так же старым-старо, как и сам институт папства.

От ереси к Реформации

Как мы видели, ересь далеко не всегда содержит в себе момент бунтарства, протеста против того, что давным-давно стало привычным и обыденным, введения некоей новой пламенной идеи: напротив, пафос многих ересей как раз и состоял в том, что надо свято сохранять завещанную первыми поколениями христиан истину, разве что ее уточнить (или, что часто бывало, перетолковать). В расколах, конечно, интенция намеренного и радикального разрыва очевиднее, в том числе на психологическом уровне — на то они и расколы. И отколовшиеся группы редко когда не обвиняют то сообщество, от которого они отсоединились, в заблуждениях, в пороках нравственных или вероучительных, в извращении истинного церковного предания. Но опять-таки очень немногие из расколов эти бранчливые полемические обороты подкрепляли собственным порывом к обновлению и переустройству.

С другой стороны, и господствующая, «официальная» церковь вовсе не всегда придерживается того убеждения, что обновление и переустройство — вещи излишние или прямо зловредные. Если говорить о европейских Средних веках, то развернулась же на рубеже I и II тысячелетий Клюнийская реформа: то было, правда, движение монашеское, как будто бы сосредоточенное на узких вопросах устроения монастырей и монастырского благочестия. Но и оно на самом деле критически важно — во-первых, как уже было сказано, еще с позднеантичного времени именно монашество в известной степени несло в себе импульс радикального отхода от обмирщенной, «осуетившейся» социальной жизни тогдашнего христианства. Во-вторых, хотя понятно, что к 1000 году сытые монашеские обители мало походили на воплощенную мечту древних пустынников Фиваиды, однако с этим-то клюнийцы и пытались на свой лад бороться — устрожая дисциплину, устраняя злоупотребления и ревностно оберегая свой моральный авторитет. В-третьих, очень характерно уже само это настойчивое ощущение: да, есть огромный слой монашествующего духовенства, само присутствие которого — вполне привычная часть социального «ландшафта» средневекового христианства, и все же это присутствие на практике едва ли выглядит бесспорной реализацией апостольских идеалов бедности, смирения, самоотречения. Это сомнение, сплошь и рядом приобретая гневно-обличительные формы, потом будет регулярно возникать из столетия в столетие.

В XII веке оно породило, например, фигуру Арнольда Брешианского, популярного проповедника, который начал с критики обмирщения церкви, монастырского и епископского стяжательства, превращения епископов и аббатов в феодальных князьков — но перешел к отрицанию церковной иерархии как таковой, за что и был казнен как еретик в 1155 году. Через пару десятилетий лионский купец по имени Вальд, повинуясь душевному порыву, раздал без остатка свое богатство нищим и стал проповедовать строгую евангельскую жизнь. Сначала не порывая с официальным католицизмом, но потом опять же все дальше от него отходя. Растленная церковь, погрязшая в богатстве и продавшаяся еще во времена Константина Великого светской власти, для Вальда и его адептов уже не годилась не только в моральные наставники, но и в носители благодати — вальденсы, как назвали последователей Вальда, стали отрицать и священство, и остальные таинства католической церкви. В XIII столетии вальденсы распространились по всей Европе — от Испании до Польши, столкнулись с безжалостными преследованиями, но все-таки уцелели. Много веков вальденские общины мирно жили в труднодоступных долинах Савойских Альп, а преемники этих общин официально существуют в Италии и сегодня.

Как известно, в том же XIII веке гораздо меньше посчастливилось другому движению — катарам: к концу столетия их истребили вовсе. Но перед этим катары успели многого добиться. Разветвленная система их многолюдных общин со своей иерархией и своими епископами процветала на юге Европы, а иные крупные феодалы им симпатизировали или прямо их поддерживали. Подобно вальденсам, катары обличали нечестие и алчность Римской церкви, но все-таки это было, пожалуй, не самое для них заветное: в догматическом смысле, насколько мы можем судить, учение их отличалось довольно сильно — они отрицали Ветхий завет и придерживались отчетливо дуалистического взгляда на основы бытия (отчего их и считали наследниками древних манихеев). Это существенно: в последующие времена многие религиозные деятели реформаторского толка с готовностью записывали в свои предшественники вальденсов, а вот на родство с катарами мало кто претендовал столь же охотно. Впрочем, для инквизиторов XIII века и для крестоносцев, отправлявшихся тогда в походы на еретиков, разницы тут не было — и тех и других уничтожали одинаково свирепо.

И все же не только огнем и мечом церковь отвечала на эти смуты — точнее, на пресловутый порыв к обновлению, к евангельской бедности как нравственному императиву. Не будем забывать, что в том же столетии появляются и ниществующие монашеские ордены. Еще в 1200-е Франческо, беззаботный купеческий сын из Ассизи, переживает (подобно лионскому Вальду) духовный переворот, становится ревностным служителем «мадонны Бедности», приобретает смирением и любовью все новых и новых последователей. Все это в конце концов серьезно трансформирует религиозную психологию средневекового христианства — но, в отличие от вальденсов, Франциск Ассизский и не думает противопоставлять себя Риму и официально признанной церковной иерархии. А иерархия, безусловно, от присутствия в ее ограде францисканцев выигрывает: как это мы стали совершенно чужды Христовым заповедям? Вот, пожалуйста, посмотрите на Франциска и его последователей.

Точно так же как выигрывает она от появления другого нищенствующего ордена — доминиканцев, с самого начала сосредоточившегося на энергичной, массовой и демократичной проповеди: по сей день доминиканцы, и только они, официально называются «орденом проповедников», ordo praedicatorum. Правда, они неспроста со временем выбрали себе, играя словами, другое самоименование — Domini canes, «псы Господни». Увы, к религиозному просвещению, апологетике, созерцательной жизни и аскезе наследие доминиканцев не сводится, существенная часть их исторического опыта — это инквизиция, руководство которой традиционно поручалось выходцам из ордена.