История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер Страница 35

1915 года ограничения стали более всеобъемлющими, хотя и предполагали в то же время отсутствие четкого понимания, действительно ли вино подпадает под запрет. В июне в Ялте ввели ограничения на спекуляцию вином, запретив виноделам продавать вино посредникам, которые не владели магазинами и не представляли интересов последних. В августе продажу вина полностью запретили в Симферополе. В ответ виноделы стали требовать у местных органов власти, иногда успешно, разрешения продавать свое вино напрямую потребителям, восстанавливая тем самым статус-кво, существовавший до установления алкогольной монополии60. В условиях такого хаоса мало кто уже вспоминал про «натуральные» вина или дебаты о чистоте вина.

Вопросы о подлинности российского вина, столь остро стоявшие в первые годы XX века, так и не были окончательно сняты. В середине 1920‑х годов, после отмены введенного в военное время запрета на вино и официального упразднения старой царской монополии, деятели советской винной промышленности столкнулись со старым злом в новом обличье – с подслащенным и крепленым вином. На сей раз, после того как Россия прошла через Армагеддон, злодеи были уже красного цвета – это советские администраторы винной торговли, которые отвечали на рыночный спрос НЭПа, предлагая желаемое потребителям, несмотря на стремление нового советского правительства к окультуриванию и просвещению. К 1960–1970‑м годам почти все вино, производимое в Советском Союзе, нарушало закон о чистоте вина 1914 года. Его укрепляли зерновым спиртом и подслащивали сахаром после брожения. Рецепты были теперь попроще: советские виноградари не пытались создать «Château d’Yquem» или «Châteauneuf du Pape», как это делали купцы при царизме. При этом масштабы советского производства были во много раз больше. Во всех отношениях и с любой точки зрения советское вино было фальсифицированным. Для наследников Таирова и Голицына, винных космополитов, которые никогда не переводились в Советском Союзе, ситуация была не менее скандальной, чем в царский период, пусть даже их представления о жертвах сместились с обнищавших производителей и виноделов Бессарабии и Южной Украины на потребителей, которым отказывали в настоящем вине. Когда Советский Союз боролся с растущей эпидемией алкоголизма, трудно было игнорировать тот факт, что в какой-то мере к этому была причастна советская винодельческая промышленность, которая часто производила вино с содержанием алкоголя, приближающимся к 20%, одним словом – полуводку. Вкусы пьющей публики оказались гораздо менее податливыми, чем хотели признать Таиров и Голицын.

Среди историков, занимавшихся темой принятия долго не продержавшегося российского закона о чистоте вина, особое внимание неизменно уделяется его происхождению. Разработал его негосударственный служащий Таиров, который на страницах своего журнала обратился за консультацией к купцам, виноградарям и виноделам. Затем его обсуждали на Московском съезде виноградарей и виноделов в 1902 году и на аналогичных собраниях в более ранние и поздние годы; кроме того, он много раз представлялся на рассмотрение в региональные комитеты по виноградарству61. Незамеченным остался необычный раскол, к которому привели дебаты о восстановлении вина, – раскол между понятиями европейского и современного, науки и статуса, прогресса и утонченности. И Таиров, и Голицын понимали производство и потребление вина как европейскую черту. Это было наглядным доказательством западной сущности России – со времен Ноя, как полагал Голицын. Но на этом единодушие кончалось. По мнению Голицына, значение вина заключалось в статусе, который оно сообщало как производителю, так и потребителю. Лучшие производители стремились создавать изысканные вина методами, отточенными веками, путем проб и ошибок и при помощи местного опыта, а знающие потребители с утонченным вкусом стремились пить эти вина. Современная наука виноделия разрушила бы эту культуру амбиций, уменьшив наценку, которую потребители готовы платить за «натуральные» вина, неотличимые по вкусу от восстановленных, и понизила бы статус, который несли с собой производство и потребление «натуральных» вин. Наиболее же сильно Голицын и Таиров разошлись в вопросе прогресса. Для Таирова современная энология означала рост благосостояния производителей в Бессарабии и на Кавказе, а также более качественное и представленное в большем объеме вино для потребителей, тогда как в глазах Голицына современная энология угрожала не только финансовому благополучию Нового Света, но и всей культуре виноделия.

Дебаты об энологии в России составляли параллель с наметившимся в Европе конфликтом между партикулярной культурой еды и ее растущей стандартизацией под воздействием современных способов производства и дистрибуции. Однако эти тенденции смешивались, отражая как особенности позднецарской России, так и идеологический багаж российского виноделия, которое всегда было связано с чем-то большим, чем виноград и вино. Выходец из скромной провинциальной Армении, неустанно выступавший в защиту менее удачливых и нерусских производителей Бессарабии, был человеком науки; европеизированный аристократ, чьи вина сравнивали с лучшими винами Франции, из националистических убеждений и корыстных интересов упирал на местные знания и мудрость опыта.

В своей основе спор о вине, разгоревшийся в Москве в 1902 году, отражал два совершенно разных представления о месте европейскости в позднецаристском обществе: содержалась ли она в рациональном и научном этосе Просвещения и его носителей или же в чувственных и элитарных ценностях аристократии? Возможно, Таиров, пытаясь с помощью научных инструментов демократизировать предмет роскоши, стремился к европейскости и в том, и в другом смысле. Однако для Голицына было несомненно, что появление энологии и ее применение в русском виноделии были глубоко амбивалентными событиями, поскольку означали уничтожение не изысканного русского вина (напротив, энология обещала прямо противоположное), а окружавшей его культуры эксклюзивности и амбициозности. По мнению Голицына, такое русское вино было цивилизующим именно потому, что виноградари не шли на энологические ухищрения. Только в стране, где вино представляло собой нечто гораздо большее, чем просто напиток, оно могло иметь такое значение. Аутентичность вина была не чем иным, как обоснованием притязания России на место в европейском концерте.

4. Коммерция: продажа вина в эпоху революции

В 1922 году Михаил Шлапаков, называвший себя «контрагентом», написал письмо в недавно созданный в Москве Государственный виноградо-винодельческий синдикат. Это письмо, формально посвященное усилиям крымского отдела Комиссариата земледелия по выполнению заказа на 10 000 ведер (более чем 130 000 литров) вина, включало в себя обещание лояльности новому Советскому государству:

Я понимаю смысл советской политики. Я знаю, что возврата к прошлому нет, и, основываясь на положении, высказанном тов. Лениным, – «надолго и всерьез», – уверен, что нам, коммерсантам, сознательно оставшимся в России и предполагающим в ней работать, необходимо принять то новое, что диктует нам советская власть, приспособляясь к новым условиям. Отсюда прямой вывод, если раньше я был, по существу, контрагентом больших русских и заграничных фирм, то теперь в силу объективных условий я должен стать контрагентом советских наркоматов и больших кооперативных объединений.

Хотя знаменитая формула из ленинского обращения к участникам IX съезда Советов в декабре 1921 года (позаимствованная Лениным у Валериана Осинского, чтобы описать, как члены партии должны проводить НЭП) процитирована здесь задом наперед, в целом письмо Шлапакова вполне точно отразило странную атмосферу НЭПа: новое Советское государство искало помощи у самозваных капиталистов и предпринимателей, которыми руководили соображения выгоды. Раскритиковав Наркомат земледелия за «громоздкость» и «неподвижность», Шлапаков предложил создать новое ведомство, которое контролировало бы все производство и продажу вина. Такой шаг создал бы «выгодное положение» как для Комиссариата земледелия, так и, по смелому предсказанию Шлапакова, для него самого. Действительно, в основе его понимания эффективности бюрократии лежали прибыль и деловая хватка. Он утверждал, что новое ведомство, «созданное людьми с коммерческим стажем», такими как он, и «основанное на личной заинтересованности», несомненно, превзойдет «аппараты, созданные на основе использования спецов»1.

Письмо Шлапакова также отражало парадоксальную политику молодого Советского государства в отношении вина. Принятие восемью годами ранее, в царской России, недолговечного закона о чистоте вина подчеркнуло растущее влияние производителей и говорило о политическом признании идеи, что при определении состава вина последнее слово за виноградарями, а не коммерческими посредниками, лучше осознающими потребности потребителей. Вино,