Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев Страница 34

Просвещенное общество рукоплескало: наконец-то католическая вера, предками данная мудрость народная, очистится от заразы папизма (а заодно от иезуитства, клерикализма и так далее). Публицисты — в том числе, что занятно, протестантские — радостно сообщали о все новых успехах «главного религиозного движения со времен Реформации»: вот отпали от Рима несколько кантонов Швейцарии, вот группа достойных граждан основала первую старокатолическую общину в Италии, в самой Италии — как тебе, Пий ты этакий Девятый?

И все же ядром старокатолицизма оставалась Германия, что на редкость показательно. Да, 1870-е — для всей Европы время совершенно отчаянного антиклерикального подъема, достаточно вспомнить хотя бы французскую Третью республику. Но во Франции старокатолический проект не имел вообще никакого успеха: секуляризаторы и клерикалы просто разошлись по углам. Другое дело Германия.

Та Германия, которая только в 1871 году возникла. Германия Бисмарка, Германия под пятой Пруссии, только что разбившей Францию в войне, которую, как известно, выиграл прусский школьный учитель истории — а не какой-нибудь патер из католического коллежа. Создается ощущение, что у нее был свой счет к католицизму и папизму, что ей, помимо геополитики, страшно хотелось сказать: это мы победили, наш Volk, давший миру светоч истинного христианства — Лютера. Начался «культуркампф», на католиков насели крепко и с жестокостью, но Бисмарку этого было как будто бы мало.

Сначала он с каким-то сладострастием обдумывал планы приютить Пия IX в Германии, поселив его в какой-нибудь старой церковной столице: в Фульде, например, или в Кёльне. Расчет был тонкий: мало того, что папа превратился бы в пленника императора-протестанта. Опыт показывал, что непопулярность папы была тем сильнее, чем ближе к Риму; значит, если он будет сидеть не где-то там за горами, а в самой Германии, то в таком случае приверженцев его именно среди немецких католиков может и поубавиться.

А потом появились старокатолики — сущий подарок для канцлера. Теперь можно было убить всех зайцев одним выстрелом: приструнить католиков империи и заодно вывести их из подчинения ненавистному римскому епископу.

Ан нет, не вышло. Действовать тоталитарными методами Бисмарк не мог додуматься, а в отсутствие прямого принуждения расцвет старокатоличества выходил гладким только на бумаге. Его ряды пополняла в основном городская интеллигенция, притом не так уж чтобы многочисленная; на дворе был не 1517-й, и темные народные массы никак не получалось убедить в том, что с папством и всей существующей иерархией надо незамедлительно порвать. Очень характерно, что в дальнейшем новые старокатолические церкви возникали по причинам далеко не фундаментально-вероучительного свойства — скажем, польские иммигранты в Штатах пошли на это просто потому, что были недовольны засильем в американском католичестве ирландцев.

Богослужебную сторону старокатолицизм оставил как есть (разве что решил отказаться от латыни); в смысле догматики присягнул учению Вселенских соборов I тысячелетия. И в силу этого стал искать почву для сближения в духе будущего экуменизма с некатолическими исповеданиями, по крайней мере теми, где сохранилось апостольское преемство: начались переговоры об установлении евхаристического общения с англиканами (успешные) и даже с православными (интересные, но безуспешные).

Эта приветливость ко всем людям доброй воли (кроме упрямых католиков, разумеется), это сочетание апелляций к «настоящей» древней традиции и звонкого прогрессизма обеспечивали старокатоличеству стабильное существование в виде небольшой группы — но не более того. Здесь ничего не могло изменить даже избирательно-свободное обращение с традицией — отмена целибата, например. В последние полвека старокатолики пошли еще дальше, введя сначала женское священство, потом женский епископат, а затем и решив благословлять однополые браки — чем произвели только новые расколы в собственной среде.

Причем для того, чтобы почувствовать какую-то смутную тупиковость всего этого, совершенно не обязательно быть рыцарем клерикальной реакции. Достаточно посмотреть на то, как все обернулось в ХХ веке. Можно сделать католическую церковь без папы, причем большую-большую, не десятки тысяч, а миллионы? Можно: вот вам, пожалуйста, Католическая патриотическая ассоциация Китая. Гарантирует ли это духовную свободу человека? Да ни в коей степени. С другой стороны, и сидя на престоле Св. Петра, вполне можно нравиться всему свету. Хоть общественному мнению, хоть массмедиа, хоть освободительным движениям. Можно даже через 90 лет после I Ватиканского собора созвать революционный Второй — и тем самым оборвать толки о собственной косности и закрытости. Не навсегда, но по крайней мере надолго.

ХХ век. Обновленцы: красная церковь

Слово благодарности и привета должно быть высказано нами единственной в мире власти, которая творит, не веруя, то дело любви, которое мы, веруя, не исполняем.

Введенский провозглашал, что коммунизм — это Евангелие, напечатанное атеистическим шрифтом. Луначарскому это суждение казалось тонким, Ленину смешным, Сталину опасным. Поэтому правительство поддержало более ему знакомые формулы патриарха Сергия.

В феврале 1917 года Русская православная церковь вздохнула с неподдельным облегчением: наконец-то можно будет забыть государственническую Петровскую реформу как страшный сон. Но прошло всего несколько лет, и новая власть, даром что безбожная, стала принуждать ее к сотрудничеству. Возник небывалый гомункулус — православная Реформация под опекой большевизма, в которой странно мешались наивность и кровожадность, прекраснодушие и цинизм, искренность и угодливость. Не слишком долговечный эксперимент определил многое в психологии русского православия на сто лет вперед.

Обновленчество — реформистское движение в Русской православной церкви послереволюционного времени. На пике своего существования (1922–1923) было представлено сразу несколькими организациями, различавшимися по масштабу, социальному составу и деталям своей идеологии, но одинаково приветствовавшими большевистский режим. Лишившись со временем государственной поддержки, окончательно прекратило свое существование в начале 1940-х годов.

Прежде всего в истории обновленчества изумляет его моментальность.

Событий множество: сначала трое ушлых петроградских священников (Александр Введенский, Владимир Красницкий, Евгений Белков) добиваются от патриарха Тихона, над которым нависла угроза суда и казни, чтобы он передал им дела своей канцелярии — и на этом основании самочинно создают новое Высшее церковное управление (ВЦУ). Ну то есть как «самочинно»?