Чудеса арабского халифата - Александр Григорьевич Юрченко Страница 30

больше воды, они едут в Персию вместе с женами и, остановившись перед вратами царского дворца, начинают громко и жалостно вопить. Царь же, видя крайнюю нужду просителей, велит открыть шлюзы, ведущие в их страну. Когда же их земля вдоволь напитается водой, царь приказывает опять закрыть шлюзы и открыть другие, ведущие в землю тех племен, которые больше всего после них нуждаются в воде. Однако, как я узнал, царь взимает за открытие шлюзов большие суммы денег (сверх податей). Так обстоит дело» (Геродот. III. 117).

Река Акес отождествляется с Тедженом-Герирудом Серахского оазиса, а сведения о плотине указывают на ирригационные работы в период Ахеменидской династии{91}.

В рассказах арабов о диковинной карте и у Геродота речь идет о царской плотине, запирающей воды реки. В первом случае разрушение водной преграды приводит к затоплению возделанных земель; искусственно вызванное бедствие является наказанием непокорных областей. Во втором случае вода служит средством жизни. Инверсия связана со стратегией Арабского халифата по сбору налогов с отдаленных провинций. В обоих вариантах шлюзы открывают и закрывают по воле царя, т. е. царь выступает в роли божества, наделяющего водой. Это обстоятельство указывает на то, что арабам известен античный сюжет. Магический характер манипуляций с картой вторичен. Древнеперсидский сюжет о царской плотине превратился в арабскую диковинку.

Царский пир

Рассказ дихкана Нижней ал-Фаллуджи о царском пире, записанный историком Хишамом ибн Мухаммадом ал-Калби (738–819), сохранился у двух авторов. Рукопись сочинения Ибн Хордадбеха обрывается на последнем предложении. Продолжение рассказа восстанавливается по Мешхедской рукописи Ибн ал-Факиха{92}. Сразу скажу, что смысл эпизода неясен.

«Сообщает Хишам ибн Мухаммад (ал-Кал-би). <...> В другом городе был бассейн. Если царь желал собрать к себе на трапезу [людей], любимец его приходил с нравившимся ему напитком и выливал его в тот бассейн; все это смешивалось. Затем вставали виночерпии, брали сосуд, и кто вливал в его сосуд что-либо... [каждый из них пил свой принесенный из дому напиток]» (Ибн Хордадбех. § 81).

У Ибн ал-Факиха инициатором расспроса о диковинках страны является халиф Умар ибн ал-Хаттаб (634–644). Рассказ о пире повторяется без изменений, что указывает на общий исходный текст. «Во втором городе есть большой бассейн, и когда царь собирает людей для трапезы, каждый из присутствующих приносит из своего дома напитки, которые радуют его, и выливает их в этот бассейн, и, когда они усаживаются за питье, каждый пьет свой напиток, который он принес из своего дома» (Ибн ал-Факих, с. 57).

В позднем персидском сборнике из сюжета исчезло упоминание о царском статусе пира и разнообразии напитков. Рассказ о диковинках, как уже не раз отмечалось, сжат до предела. «Вавилон, говорят, выстроили волшебники. Там было много удивительного. Например, был выстроен хауз. Когда они [собирались] пить вино, то каждый приносил свое вино и выливал в тот водоем. Вина никогда не смешивались между собой, и каждый пил свое» (Чудеса мира. 120). Если в нашем распоряжении была бы только эта версия, то она ни при каких условиях не подлежала бы расшифровке. Впрочем, и вариант ал-Калби не дает шансов на разгадку.

Напитки, смешанные в бассейне, в силу какой-то неясной причины оказываются несмешанными. Перед нами диковинка, парадокс, нечто невозможное, подчиненное неведомым законам. Предположим, что чаша, где вина не смешиваются, из мира богов перенесена в земную реальность. Здесь «смешанное» означает «раздельное». Процесса нет. Так, например, О. М. Фрейденберг объясняла суть дня Сатурналий или дня Нового года: моментов слитности и раздельности как чего-то обособленного нет, и даже смена и неизменность сосуществуют. «Сатурналии, этот праздник, полный движения и живости, иллюстрирует тот же простой образ неподвижно сменяющейся жизни. Я уже сказала, что «год» есть вечно светящее небо, вечно рождающая земля; но светить и рождать — то же, что жить и умирать, и множество небес, множество земель (столько же, сколько и людей, зверей, злаков, вещей) то и дело меняется, умирает, оживает. Лиц нет, есть маска»{93}.

В контексте царского пира это удивительное обстоятельство вытесняет две несуразности: на царский пир со своим вином никто не ходит; и второе, зачем напитки смешивают, если в итоге каждый пьет то, что принес.

Полагаю, что в исходном сюжете пиршество проходило во дворце византийского императора.

В нашем распоряжении есть три текста: греческий, арабский и персидский, где говорится о царском пире в Константинополе, что дает возможность сравнить реальный сценарий праздника с его выдуманной копией. В первом случае видим чашу с вином, смешанным с медом, а во втором — из резервуара, скрытого от глаз, наполняются чаны разными жидкостями. Между двумя картинами и проходит путь превращения водяного автомата в талисман, путь от механики к магии. Но ни в одном из трех рассказов нет парадоксальной диковинки, когда напитки, слитые в водоем, остаются несмешанными. Все эти свидетельства лишь подводят к барьеру, за которым творится нечто не разгадываемое. Исторический или литературный анализ бесполезны перед лицом мгновенного (квантового) перехода пиршественной сцены в диковинку.

В правление императора Феофила (829–842) был построен зал для праздничных представлений, где всех желающих угощали вином из царской чаши.

«Этот император строит во Дворце Триконх, так называемую Сигму и трибуны, где стоят димы, установив и фиал, где происходит так называемый саксимодексим, когда кони обеих партий проходят в золотых попонах» (Хроника Симеона. 130. 36). Триконх — это большой зал. Сигма — полукруглая галерея, напоминающая в плане букву «С» (сигму). Продолжатель Феофана пишет: «Выход из Триконха ведет в так называемую Сигму, получившую наименование по сходству с соответствующей буквой. Цветущей красотой стен он подобен Триконху: оба они выложены разноцветным мрамором. Крыша у Сигмы крепкая и роскошная, поскольку водружена на пятнадцать колонн докиминского камня. <...> Перед колоннадой Сигмы находится открытый двор, в середине которого стоит медная чаша, края которой покрыты серебром. Она имеет золотую шишку и называется Мистической чашей Триконха, получив такое наименование от сооруженного вблизи Мистирия и здания с тремя конхами. Невдалеке от нее находятся ступени из белого приконисского камня, посреди которых стоит мраморная арка, поддерживаемая двумя тончайшими колоннами. В широкой части Сигмы стоят два льва с разинутыми пастями. Они испускают водяные струи и наполняют влагой все ее пространство, доставляя великую усладу. Во время приемов чаша бывала наполнена фисташками, миндалем и орехами, смешанное с медом вино вытекало из шишки, отведать его мог каждый желающий из присутствовавших, включая всех музыкантов, а также тех, кто стройно пел под музыку. Димы, горожане вместе с воинами из пригородных отрядов, стоя на ступенях, составляли