Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев Страница 25

умершего в том же 1054-м, стала в 1080-е женой императора Священной Римской империи Генриха IV. Ровно в то же время ушлые апулийские папежники-купцы похитили из византийской Ликии мощи Николая Чудотворца и перевезли их к себе в Бари — и на Руси в честь этого парадоксальным образом почти немедленно установился праздник (9/22 мая, тот самый «Никола вешний»). Собственно, и Первый крестовый поход (1096–1099) вообще-то был затеян как благородная помощь восточным братьям-христианам против сельджуков, и только очистив запад Малой Азии от турок, крестоносное воинство двинулось на Иерусалим.

Но вернемся в 1054-й. Самое существенное в июльском инциденте состоит в том, что под взаимным отлучением оказалась отнюдь не вся церковная полнота, западная и восточная, вплоть до старцев и младенцев. Вовсе нет, да и момент для такого был бы мало подходящий. Посольство от папы Льва IX к императору Константину Мономаху прибыло вообще-то по поводу военного союза: наступление норманнов на юг Италии грозило как тамошним византийским владениям, так и папе, который в конце концов даже оказался в норманнском плену.

Так что на самом деле Михаил Кируларий и его восточные епископы отлучили только кардинала Гумберта вместе с его присными. Гумберт же, соответственно, только Кирулария и его сторонников — да и эта анафема не могла иметь никакой силы, потому что к середине июля папа Лев IX уже три месяца как лежал в могиле.

Фоновый конфликт при всем том, безусловно, был, но и его при желании можно увидеть как конфликт не церквей, а личных воль.

С одной стороны — Михаил Кируларий, властный и амбициозный патриарх при императоре Константине IX; последний, как пишет Михаил Пселл, «передал другим попечение о казне, право суда и заботы о войске… а своим жребием избрал жизнь, полную удовольствий и радостей»[55]. Не со всей имперской верхушкой несговорчивый патриарх находил общий язык, но престиж своего сана ревностно старался оберегать; церковные владыки Александрии, Антиохии, Иерусалима давно были под сарацинской властью и никак не могли оспорить «вселенский» статус своего цареградского собрата. Вот римские папы — те могли. В принципе, вялый обмен протестами по поводу принятого константинопольским архиепископом титула «вселенский патриарх» продолжался уже очень давно и нерезультативно, но к 1050-м положение обострилось. В греческих храмах Италии, переходивших под контроль Рима, стали насильственно насаждать латинский обряд. Хотя до сих пор западную богослужебную практику никто сколько-нибудь основательно не критиковал (а уж тем более не анафематствовал), Кируларий ответил закрытием латинских храмов в Константинополе. А потом велел архиепископу Льву Охридскому составить послание, в котором обличались великие и страшные заблуждения латинян — мол, бреют лица, запрещают священникам вступать в брак, постятся в субботу, служат на опресноках, едят удавленину, епископы их носят перстни и так далее.

С другой стороны — Лев IX, правивший в переломное для судеб папства время. Только-только забылась развеселая пора «порнократии», когда судьбой Святого престола распоряжались развратные римские аристократки, дарившие тиару своим любовникам и детям от них. Уже прокатилась по Европе Клюнийская реформа — инициированное ревностными бенедиктинцами движение за чистоту церковных рядов и строгость нравов духовенства. Не за горами была великая война папства со светской властью за право инвеституры, то есть назначения епископов и аббатов. В этих условиях папе тоже надо было всеми силами бороться за свой престиж и за свои прерогативы, а потому на враждебные выпады Константинополя Лев IX никак не мог смотреть со снисхождением. «Вот уже почти 1020 лет прошло с тех пор, как пострадал Спаситель, и неужели вы думаете, что только теперь от вас Римская церковь должна учиться, как совершать Евхаристию?»[56] — возмущенно писал он Кируларию и добавлял к известным аргументам о первенстве апостола Петра и его преемников фантастический фейк из печально известных «Лжеисидоровых декреталий»: Константин-де Великий вручил римскому понтифику верховенство над всей церковью (и власть над западной половиной империи тоже). А заодно мелочно перечислял случаи, когда на патриаршем престоле Константинополя сидели ересиархи, святокупцы, евнухи и «даже женщина».

В любых учебниках по так называемому обличительному богословию вы прочтете, что оснований розни между православием и католичеством два: во-первых, властолюбие пап, а во-вторых — учение о том, что Дух Святой исходит не только от Отца, но и от Сына (Filioque), и отсюда, мол, все прочие помрачения. Однако справедливость требует признать, что первенство римской кафедры издревле признавали иерархи Востока, особенно когда им это было так или иначе выгодно: по-восточному льстивых посланий в Рим за первую тысячу лет христианства было отправлено столько, что было просто невозможно не увериться во вселенском единстве на сей счет. Что до Filioque, то тут многие восточные отцы веками не видели повода для обвинений в ереси, а иные (как Максим Исповедник) и защищали латинян, говоря, что их «и от Сына» на самом деле означает вполне ортодоксальное «через Сына». И уж точно не являлся вопрос об исхождении Святого Духа главным в полемике XI века — по поводу употребления на литургии квасного либо пресного хлеба явно было истрачено тогда больше чернил.

Ученость XIX столетия, вдохновленная общеромантическим почтением к народному духу, часто выводила православно-католическую распрю из противоречия национальных темпераментов. Римлянин деловит, ценит сухую юридическую правду и рассудочную логику, но одержим идеей политического могущества. Эллин, наоборот, весь в отвлеченных идеях, весь в мистике, об универсализме у него представления самые странные, практическое государственное строительство дается ему не очень хорошо, а к «варварам» он не может не относиться с пренебрежением.

Это даже по-своему правдоподобно, насколько могут быть правдоподобны общие рассуждения о национальном характере, но настоящая причина состояла в другом. Ею был кесарь, принцип верховной светской власти.

В промыслительности Римской империи христиане были убеждены даже и до Константина Великого. Не случайно же повеление Августа сделать перепись по всей Вселенной привело к тому, что Сын Давидов, как и было предсказано, родился в Вифлееме. Знаменитая византийская стихира на праздник Рождества (IX век) даже риторически уравнивала основание империи и пришествие в мир Бога: «Когда Август стал единовластным на земле, / прекратилось многовластие среди людей; / и с Твоим вочеловечением от Девы чистой / идольское многобожие упразднилось. / Под единым царством мирским оказались страны, и во единое владычество Божества уверовали народы».

Что уж говорить о времени после Миланского эдикта (313) и принятия церкви под государственную опеку. Человек Средневековья верил в имперскую идею не менее