История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер Страница 24

Тодес, такие взгляды противоречили глубоко укоренившимся особенностям русской культуры, которая в условиях нехватки ресурсов отдавала предпочтение сотрудничеству и кооперации. Межвидовой ревизионизм Ковалевского почти наверняка отражал влияние его друга и соратника Ильи Мечникова, который на протяжении всей своей карьеры занимался межвидовыми конфликтами, в значительной степени из‑за несогласия с мальтузианским представлением о том, что перенаселение ведет к борьбе за существование. В 1879 году Мечников показал, что «направленный» межвидовой конфликт (заражение паразитом) является эффективным средством борьбы со свекловичными долгоносиками на российском юге. Успех этого метода лечения послужил основанием для того, чтобы предложить Ковалевскому исследовать аналогичные возможности заражения филлоксеры изарией52.

Поэтому Ковалевский должен был бы сопротивляться свободнорыночному присвоению дарвиновской «борьбы за существование», распространенному в Западной Европе, даже если его случайное смешение расы и вида было знакомо сторонникам другой формы социального дарвинизма – расового, лежащего в основе развития евгеники53. Но поскольку Ковалевский делал акцент на симбиотических отношениях между американскими виноградниками и филлоксерой, значение его выбора в выражениях лежит в другой плоскости. Коллин Гай утверждает, что французская борьба с филлоксерой пересекалась с более широкой европейской озабоченностью внезапным восхождением Америки, потому что прививка поднимала «конкретные вопросы о происхождении винограда и роли терруара» в производстве вина и таким образом потенциально подрывала французские претензии на господство в этой области54. Для многих европейских потребителей американизация того, что лежало под почвой французских виноградников, была функциональным эквивалентом американизации того, что лежало выше, не говоря уже о вине, которое получалось из таких скомпрометированных лоз. В этом свете сопротивление Ковалевского прививкам имело некоторое сходство с давними тропами в русской культуре и политике, особенно с относящейся к XVI веку концепцией Филофея о Москве как Третьем Риме, которая представляла Московию как последний бастион неиспорченного христианства и которая пользовалась большой популярностью в культуре XIX века как объяснение явного предназначения России быть имперской державой55. В мире, где французский виноград все чаще выращивался на американских подвоях, русское вино из сортов, усовершенствованных в Бургундии и Луаре, оказывалось более французским, чем вина Франции.

Если отбросить дарвинистскую теорию, Ковалевский многого не понимал в филлоксере. Самое главное – что основная угроза, которую она представляла, была не экзистенциальной, а экономической. Поскольку лозы могли быть заражены в течение многих лет, прежде чем погибнуть, филлоксера не мешала размножению, которое на коммерческих виноградниках – для обеспечения сортовой однородности – осуществлялось вегетативным, а не половым путем. А виноградники на песчаных почвах имели почти полный иммунитет к филлоксере, что практически гарантировало выживание непривитого Vitis vinifera, по крайней мере в некоторых частях мира56.

Итак, на карту была поставлена коммерческая жизнеспособность виноградников. Парадоксально, но политика Ковалевского усугубила и без того сложную экономическую ситуацию, в которой оказались виноградари российского юга. В отличие от французских химиков Ковалевский никогда не планировал использовать дисульфид углерода в качестве паллиативного средства. Вместо этого – что и стало главным предметом спора – Ковалевский приказал выкорчевать и сжечь больные лозы, а с ними и здоровые в радиусе от десяти до двадцати лоз, после чего ввести в почву на глубину метра дисульфид углерода, чтобы уничтожить оставшуюся тлю. Это был так называемый швейцарский метод использования дисульфида углерода, поскольку разработали его на виноградниках Вале и Тичино. К несчастью для Ковалевского, швейцарский метод оказался в России гораздо менее популярным, чем швейцарские шоколад и часы. Быстро сформировалась оппозиция – как среди крестьян и владельцев имений, возмущенных тиранией Бессарабской филлоксерной комиссии, так и среди критиков в Москве, Санкт-Петербурге и других городах, которые видели в растущих неудачах швейцарского метода тлетворное влияние финансовой щедрости государства и даже осуждение дарвиновской теории отбора.

Первый тип оппозиции был вызван неоправданной жестокостью. Министерства государственных имуществ, внутренних дел и финансов, которым было поручено выполнение закона о филлоксере 1885 года, преуспели главным образом в настраивании против себя тех, кто больше всего пострадал от болезни. После выявления зараженного виноградника землевладельцам и крестьянам запрещалось без специального разрешения проводить любые работы на винограднике в период с 1 апреля по 1 октября, то есть в период возможного присутствия листовой формы филлоксеры. Это означало, что экономические последствия диагностики часто наступали незамедлительно: последний урожай уже было нельзя спасти. Уничтожение, казалось бы, здоровых лоз, часто уже плодоносящих, больше любого другого фактора настраивало садоводов против чиновников. На заседании Бессарабской филлоксерной комиссии в октябре 1887 года Кристи выразил удивление ее непреклонностью: давно известно, говорил он, что лозы могут давать жизнеспособный урожай в течение многих лет после заражения57. Чтобы предотвратить укрывательство филлоксеры, садоводов обязали под угрозой денежного штрафа сообщать обо всех симптомах заболевания, а также запретили самостоятельно обрабатывать зараженные растения. Более того, поскольку винодельческий пояс России располагался вблизи международных границ, наиболее богатый источник дополнительной рабочей силы для антифиллоксерной кампании находился в местных военных гарнизонах. В ноябре 1886 года Христофор Рооп направил 240 солдат на уничтожение виноградников в Оргеевском уезде. Позже для аналогичной работы он выделил 400 солдат Крымской филлоксерной комиссии. Роль военных способствовала впечатлению, что садоводы подвергаются нападению. По крайней мере в одном случае крестьянин даже стрелял в незваных гостей из комиссии. Аналогичные сообщения о насилии и угрозах в адрес инспекторов виноградников поступали из Горийского района Грузии58. Кроме того, ходили слухи, что полчища дилетантов-виноградарей в униформе, слоняющиеся по сельской местности, невольно распространяют филлоксеру или, наоборот, что инспекторам платят по количеству выявленных ими больных лоз, а значит, у них нет стимула искоренять паршу. Зная об этих последних слухах, П. Е. Леонард, садовод из Бендерского уезда к юго-востоку от Кишинева и председатель Бессарабского сельскохозяйственного общества, отказался позволить инспектору привести на свой участок неизвестных работников, поскольку подозревал, что внезапное появление подобных работников месяцем ранее вызвало заболевание у его лоз59.

К осени 1887 года, всего через год после обнаружения филлоксеры, бессарабские садоводы были в таком смятении из‑за действий филлоксерной комиссии, что это нашло отражение в местной прессе. «Дело в том, что никто не верит, – писал один журналист, – ни во вред, приносимый владельцам виноградников их освидетельствованием в настоящее время, ни в хищничество рабочих, постоянно находящихся под наблюдением расследователя»60. О растущем недовольстве стало известно даже корреспонденту британской «Дейли ньюс» в Одессе. Он написал (по-английски) в Императорское общество сельского хозяйства Южной России, запросив информацию о мерах, которые принимаются против «этой серьезной и ежегодно распространяющейся чумы насекомых»61. Хотя большая часть публикаций в отечественной прессе мягко высмеивала распространенное мнение, что местные виноградники якобы обладают неким иммунитетом к филлоксере (будто «бессарабские кусты не боятся», по выражению журналиста, процитированного выше), но все же масштабы противодействия политике комиссии по уничтожению и сжиганию винограда невозможно преуменьшить. Садоводам просто не нравились радикальные меры, независимо от их эффективности, из‑за очевидной несправедливости системы сортировки, которая ставила благополучие здоровых виноградников выше тех, что уже заболели62.

Вот с чем столкнулся Карл Линдеман во время своего визита в Бессарабию в сентябре–октябре 1887 года. Профессор зоологии в подмосковной Петровской сельскохозяйственной академии, он прославился как специалист по вредителям зерна. Хотя впоследствии он стал видным деятелем партии октябристов, внезапное участие Линдемана в дебатах о филлоксере было, похоже, продиктовано скорее его неосторожностью, нежели политическими устремлениями. На состоявшемся в конце сентября в Кишеневе собрании Бессарабского сельскохозяйственного общества Линдеман с трибуны поделился своим мнением о кампании Ковалевского по борьбе с филлоксерой. «Радикальный способ борьбы с филлоксерою ничем не может быть оправдан, – сказал Линдеман, – кроме желания членов